на главную



 

Истмен Ч.А. (Охайеза)

Старинные индейские рассказы

пер.С.Кублицкой-Пиоттух

Об авторе:

Чарльз Александр Истмен. По происхождению Санти-Дакота. Индейское имя Охайеза или Победитель. Родился в 1858 году. получил медицинское образование. Автор нескольких книг о жизни индейцев.

 

ЧАСТЬ I. ЖЕНЩИНА

I. УИНОНА - ДИТЯ

- Чинто, уиджанна! Да, да, так и есть! Родилась девчурка! - сказала старая бабушка, взяв на руки и внимательно разглядывая маленькое нежное существо.
Старушка почти не смотрит на волосы и глаза, отливающие иссиня черным цветом, но зато пристально вглядывается в тонкие черты лица крошечного создания.
- Ага, у нее нос предков! Губки тонкие, как лепесток, глазки блестящие, как зимние звездочки, - говорит она, передавая закутанного в мех ребенка другой бабушке.
- Токи! Да ведь она такая милая, что вечерняя звездочка будет подмигивать ей, - улыбаясь замечает другая бабушка.
- Ну! а как мы ее назовем?
- Конечно, Уиноной, Перворожденной, это имя принадлежит ей по праву.
- Ну, а может быть, оно ей совсем не подойдет. Пусть сначала докажет, что достойна носить это почетное имя.
- Тош-тош! Да, да! - поддакивает другая бабушка.
Так, незаметно для Уиноны, прошел первый акт индейского крещения.
Затем Уинону завертывают в кусок мягкой белой оленьей замши, на которую наложены нежные волокна цветка тростника, и укладывают в мешок из оленьей кожи, богато расшитый копытцами животных и щетинами дикобраза и украшенный бахромой; этот мешок привязывают к доске. Эту роскошно разукрашенную детскую колыбельку взваливают на спину второй бабушке, и почтенная женщина уходит из селения в лес.
- Пойдем со мной, - говорит она младенцу. - Мы идем к деревьям, нашим отцам и матерям. Ты должна сейчас услышать их многообразный язык, чтобы затем понимать его всю твою жизнь. Я повешу твою колыбельку на утуху-дуб, и ты услышишь также любовные вздохи девушки-ели.
Так, по воззрениям краснокожих, Уинона была приобщена к матери-природе.
- Вот она, возьми ее, - говорит старушка, вернувшись с младенцем из леса. Она передает девочку матери, сидящей под вязом. Мать имеет такой здоровый, свежий вид, что как-то не верится, что она только что подарила дочку Четански, Белому Соколу.
- У нее премиленькая рожица, нежная и невинная, как у горностая,
- ласково говорит бабушка.
Мать не произносит ни слова. Молча, почти благоговейно берет она на руки свою Перворожденную. Она вглядывается в нежное, как бархат, красное маленькое личико и плотно прижимает заботливо запеленутое создание к своей груди. Впервые она почувствовала себя матерью. Новая жизнь, новая надежда, - связующее звено между ней и новым поколением!
Улыбка заиграла на губах матери: она впервые поцеловала своего ребенка. В глазах младенца, в ротике его она нашла то выражение, которое она так любит в энергичном лице другого человека. Но какими мягкими и нежными сделала Великая Тайна эти черты в маленьком личике!
Несколько месяцев ребенка называют Уиноной; затем приглашают шамана, чтобы тот дал при всех имя перворожденной дочурке Четански. За это он получает щедрый подарок - хорошего коня и бизонью накидку с красивым рисунком. Девочке дают, кроме Уиноны (Перворожденной), обыкновенно еще несколько других имен, но если девушка впоследствии окажется достойной носить это имя, оно сохраняется за ней на всю жизнь. Имя Уинона налагает на девочку много обязательств. Носящая его должна быть доброй, сострадательной, жалостливой, то есть обладать теми свойствами, какие необходимы для старшей в доме.
Вестник обходит лагерь. Распевая песню, он возвещает о предстоящем обряде и приглашает всех на торжественное пиршество. Настоящие индейские крестины - крупное событие. Беднякам раздают много подарков. Когда Уинона начинает ходить, об этом снова объявляют во всеуслышание, и снова родители одаривают подарками бедных. Всякое небольшое событие в жизни ребенка - его первые шаги, плавание в реке - служит в зажиточной индейской семье поводом для родителей напомнить своему племени об его существовании; отец и мать пользуются случаем устроить празднество и раздать подарки, когда их сын пустит первую стрелу из лука, а дочь самостоятельно сошьет пару мокасин.
И вот Уинона получает свое второе имя: Атиопа, что значит "Ее Дверь". Как большинство индейских имен, оно тоже символично и означает, что дверь ее дома должна быть всегда гостеприимно открыта, и что ее дом должен привлекать к себе людей.
Обе бабушки, ухаживающие за ребенком, рассказывают и поют ей песни о самых замечательных и выдающихся ее предках-женщинах, в особенности же о сестрах-близнецах, спустившихся со звездного неба и ставших матерями. Все их колыбельные песни проникнуты чисто женскими чувствами, чтобы с самого раннего детства внушить Уиноне обычаи и обязанности индейской женщины.
Как только девочка подрастает и начинает играть в куклы, она с удивительным достоинством и серьезностью изображает из себя мать. Она, как ее куклы, одета маленькой женщиной. Платье делается из оленьей кожи и вышивается и украшается иглами дикобраза и длинной бахромой. Платье доходит ей до лодыжек. Краски изготовляются различным образом из сока корней. За маленькую накидку, которую она стыдливо натягивает на свои плечики и голову, поплатился жизнью какой-нибудь теленок бизона или оленя. Накидка - мягкая и белая, кожаная сторона ее украшена вышивкой, и на ней, по большей части, оставляют головку и копытца животного.
- Не забывай, дочурка, - говорит ей мать, - что ты такая же женщина, как я, только еще маленькая. Подражай мне во всем.
В языке Сиу существует даже особый женский диалект. Маленькая девочка очень стыдится, когда употребит мужское выражение.
Мать изготовляет для дочурки в уменьшенном виде каждую посудинку, каждый инструмент, употребляемый ею при повседневной работе. Вот маленький скребок из оленьего рога для подготовки свежих оленьих кож к дублению; вот скребок другой формы, тоже для дубления; вот ножик для костей и каменная ступка, служащая для разламывания диких вишен и размельчения сушеного мяса.
Мать наклонилась над большой бизоньей шкурой; она растянула ее на земле, встала на нее и ловкими, умелыми движениями соскабливает остатки мяса. А пятилетняя Уинона примостилась на одном уголке шкуры и усердно скребет и чистит ее своим игрушечным скребком. Начнет мать точить свой инструмент - девочка точит свой. Несет мать воду - ведром ей служит высушенная сердечная сумка какого-нибудь животного, - крошка Уинона тоже тащит воду в каком-нибудь маленьком сосуде. Идет мать за дровами - Уинона за ней и взваливает себе на спину несколько сучьев и веток. Свою детскую палатку или вигвам Уинона устраивает точно так же, как мать делает свою большую. Таким образом, ребенок уже к десяти годам вполне знакомится с окружающей его жизнью. Он приучается смотреть на свое маленькое "я", как на составную часть своего народа, как на звено в цепи поколений. Но при этом он не работает свыше сил, и никто не принуждает его к работе. Его работа соответствует инстинкту игры у ребенка и является совершенно естественной. Такое воспитание рано пробуждает в ребенке желание жить и служить другим. Крошка Уинона чувствует себя счастливой, когда она может кому-нибудь что-либо дать или подарить; она счастлива, когда ее любят, и не скупится на выражения своей любви.
- Мама, я хочу быть такой же, как бобр, как муравьи и пауки, так как бабушка говорит, что они самые прилежные, - щебечет девочка.
- Бабушка говорит также, что я должна наблюдать пчелку: у нее так много дочерей, и в то время, как они работают и делают мед, она не подпускает к ним ни одного мальчика.
- Верно, верно, - отвечает мать, - Нам хорошо, что они такие прилежные. Мы часто берем у них запасы.
-Но, мама, ведь это несправедливо, - замечает Уинона, - ведь они вовсе не хотят делиться с нами.
- Но если у пчелы так много меда и она не хочет делиться с другими, значит она скупая. Правда, милая?
- Когда я вырасту большой, я буду помогать бедным. У меня будет большая палатка, и я часто буду приглашать к себе бедных стариков и старух. Мне кажется, что старые люди всегда голодны и мы должны кормить их.
- Это правильно... Как мы с отцом рады, когда наша дочурка прилежная и хорошо работает. Подрастет она, будет у нее хорошая палатка, которую она внутри красиво уберет. У ленивой женщины палатка маленькая, и внутри всегда грязно; у ее детей тусклые, скучные глаза, а муж почти всегда не в духе, - так учит Уинону серьезным голосом мать. - Но, дитя мое, для того, чтобы создать себе уютный уголок, надо обладать еще добрым сердцем, терпением и быть молчаливой. Кто много болтает, тот другим мешает, - заключает свои поучения мать.
Однажды заботливая мать построила прелестную палатку из кожи теленка бизона. Кругом, как раз под дымовыми отверстиями и по обеим сторонам входа, она вышила красными иглами дикобраза кайму в виде небольших колечек; в каждое колечко она вшила кисточку из белого конского волоса. Таким же рисунком она украсила уголки дымовых заслонок и дверное прикрытие.
Внутри палатки мать красиво расставила посуду из недубленой кожи, совсем такую же, какую употребляют в ее домашнем хозяйстве, и парфлеши из оленьей кожи, красиво расшитые синими и белыми бусами. По обеим сторонам очага разостланы дубленые шкуры теленка бизона и молодого оленя. В палатке нет ни одной шкуры медведя, волка или дикой кошки - женская нога не смеет ступать на них - они только для мужчин и являются как бы символом мужских добродетелей. Много кукол всяких размеров, и даже совсем маленький травуа прислонен к белой стене этой детской палатки. Молодой пес смеет входить в эту палатку, дополняя сказочное царство маленькой женщины.
- Смотри, дочурка, держи свой дом в порядке!
Крошка может приглашать подруг в гости в свою палатку. Бабушки смотрят за ними, никогда не оставляя своих питомиц без присмотра на долгое время. Маленькие гостьи приходят со своими рабочими мешками, красиво разукрашенными и вышитыми. В мешках лежат мокасины и другие предметы одежды для кукол, над которыми девочки прилежно работают.
Пестро раскрашенная кожаная посуда служит для пищи, и маленькие гостьи кладут туда всякие сладости. Эта часть игры, пожалуй, самая приятная для бабушки, так как дети потчуют ее изо всех сил, как почетную гостью.
Уинона редко играет с мальчиками, даже с собственными братьями и родственниками; даже в двенадцать-четырнадцать лет они почти не общаются друг с другом. С ранней юности ей прививают скромность.
У нас, в племени Сиу, наибольшим уважением пользуется такая девушка, которая ходит опустив голову, потупив глаза, и говорит тихо и очень мало.
Девочку с детства приучают заботливо ухаживать за ее длинными блестящими волосами, расчесывать их, заплетать и смазывать ароматичными листьями, опущенными в масло. Ее приучают обращать внимание на внешность и придают большое значение красивой одежде и украшениям. К счастью, ее одежды никогда не выходят из моды, и раз приобретенные, они остаются ее собственностью навсегда, если только ей не приходится расставаться с ними по случаю какого-нибудь особенно пышного торжества или приносить их в жертву в случае траура.
Когда девушка достигает такого возраста, когда она может вступить в брак, отец разрешает ей устроить для подруг "праздник девушек". В этом празднестве могут принимать участие только девушки безукоризненного поведения. Для девушки считается большим почетом, если она устраивает много "праздников девушек" или принимает участие в таких же праздниках, устраиваемых подругами.
Уже с пятнадцати лет Татиопа пользуется известностью, благодаря своим искусным вышивкам и изделиям, а также той щедростью, с какой она их раздаривает. Теперь ее обыкновенно называют Уиноной Доброй, Уиноной Милосердной. Она поняла призвание женщины - вести хозяйство так, чтобы оно было достойно воина; она поняла, что гостеприимство и милосердие являются высшим долгом женщины. С сознанием этих нравственных правил Уинона растет и становится взрослой девушкой.

II. УИНОНА - ДЕВУШКА

Темно-синий небосвод смотрит в небольшие отверстия густой зеленой лиственной крыши. Между рослой елью и стройной березой сидят на мягких оленьих шкурах две девушки Сиу - Уинона со своей подругой Миниатой. Они разложили вокруг себя свои сокровища; на тонкой березовой коре лежит окрашенные в различные цвета иглы дикобраза, а рядом с ней голенища мокасин, вышитые во все пестрые осенние цвета.
Уинона и Миниата находятся в таком возрасте, когда девушек заботливо скрывают от взоров юношей и держат их в густых лесах под покровом зеленых листьев. Здесь у девушки должны вполне развиться ее женские качества и свойства. Предаваясь размышлениям, вдали от людей, она одна или с подругой приобщается к таинственной силе самой матери-природы.
Уинона прекрасна как дикая лилия прерий: сверкая темно-красным и желтым цветом, она выделяется яркой чистой окраской на горизонте в долине и, как ребенок, греется и нежится на солнышке; но взглянешь на нее - и она стыдливо поникает головкой. Обе девушки носят красивые свободные одежды из оленьей кожи и подпоясаны обычным широким кожаным поясом.
- Давай, протанцуем еще раз священный танец, - говорит одна другой. Они сплетают себе венки из диких цветов и украшают ими свои длинные волосы. Медленно и плавно танцуют они вокруг березки и поют торжественные песни.
Но вот вдали на синем озере показалось каноэ; издали оно кажется совсем маленькой точкой.
- Смотри, как сильно гребут! - восклицает Уинона.
- Совсем как форель, которая выскакивает из воды, - говорит Миниата.
- Как бы они нас не заметили, хотя все же хотелось бы знать, кто они такие, - невинно замечает Уинона.
Челн быстро приближается. Двое юношей сильно гребут легкими кедровыми веслами.
Девушки снова усаживаются за работу, как будто бы они не пели, не танцевали, и не плели венков. Сидят себе смирно, прилежно вышивая мокасины и даже не перекидываясь ни одним словом. Они не хотят обращать на себя внимания, так как оба смелых воина уже подплыли к берегу. Воины вытаскивают каноэ на берег и заботливо прячут его в укромном месте. Затем один из них достает длинный шест, и общими усилиями они вытаскивают из каноэ оленя. Животное имеет вид спящего: передние и задние ноги его связывают, а затем несут его на шесте.
Юноши работают ловко и быстро. Вдруг они неожиданно наталкиваются на спрятавшихся девушек. На мгновение, от неожиданности, они останавливаются, как бы без слов прося прощения за нарушенный покой. Девушки улыбкой прощают их, и они быстро уходят к себе домой, в деревню.
Индейская женщина, с ее спокойными тихими манерами, является воплощением чести дома. Великая Тайна украшает женщину не более, чем мужчину. В животном мире самец получил рога, густую гриву или роскошное пестрое оперение. Самка была создана простой, грациозной, скромной и милой. Жена является как бы основой чести и достоинств мужа. Она - источник жизненного счастья и семейного и домашнего благополучия. В этой незамысловатой мудрости простого дикого народа скрыт, по-моему, глубокий смысл. Если бы индейская женщина жила с мужем долгое время на одном месте, она также легко усвоила бы образование, навыки приличия и добрые нравы, как и женщины других народов.
Дочь вождя старых времен отнюдь не считала для себя унизительным работать по мере сил. Ее ценили за умения, за ловкость, за трудолюбие; она работала не для того, чтобы копить себе богатства, а для того, чтобы приносить другим пользу и добро. Уинона умеет соскоблить шерсть со шкуры животного, дубить ее и в три дня обделать ее так, что из нее можно сделать мокасины и шить, и вышивать различные вещи. У нее много разных инструментов из кости, посредством которых она превращает жесткую, необделанную шкуру в мягкую, как бархат, кожу. Она искусно разрисовывает парфлеши и палатки, и сама шьет себе всю одежду.
Женщины племени Сиу отличаются замечательным великодушием и щедростью. Уинона шьет много мокасинов и всякой другой одежды для своих родственников и бедных. Она гордится тем, что ее брат всегда одет лучше других; мокасины юного воина составляют предмет особого тщеславия и гордости его родственниц.
Она сама одевается аккуратно и со вкусом, но обычно очень просто. Ее одежда из оленьей кожи сшита с широкими, открытыми рукавами и вырезана у шеи, но не так глубоко, как бальные туалеты белых женщин.
Мокасины у нее простые, леггины плотно обхватывают ноги и не так длинны, как у брата. Свои черные блестящие волосы она разделяет пробором и заплетает в две косы. В прежние времена девушки заплетали одну косу и украшали волосы вампумом.
Украшения она носит редко; они состоят из бус и зубов вапити; кроме того, она слегка раскрашивает лицо красной краской. Женщины украшают себя перьями только во время религиозных танцев.
Женщины обычно заняты различными женскими работами или разговаривают друг с другом, причем разговоры их не выходят из сферы их женской жизни, и даже в своем языке они употребляют "женские" выражения. В языках индейцев есть мужские и женские слова, и слова с мужскими и женскими окончаниями.
Правила индейской вежливости точно предписывают, как именно женщина должна сидеть и стоять, и эти правила строго соблюдаются. Сидящая женщина не должна подымать колени или сидеть скрестив ноги; она должна сидеть боком на земле, повернув ноги в одну сторону.
Но, несмотря на замкнутый и скромный образ жизни индейских девушек, их жизнь не лишена веселья и радостей. Одним из лучших летних удовольствий является купание, плавание и игры в воде. Подошвами своих ножек Уинона подражает своеобразному всплеску бобра, ударяющего широким хвостом по поверхности воды. Уинона прекрасно плавает; она плотно прижимает ножки одна к другой и двигает ими вперед и назад, подобно тому, как это делает рыба своими хвостовыми плавниками.
Девочки обычно играют в совершенно другие игры, чем мальчики. Они упражняются, например, в метании длинной палки. Верхний конец этой палки, достигающий в диаметре около двух сантиметров, постепенно сужается до одного сантиметра; нижний конец ее сделан из рога или кости. Женщины играют также в мяч. Эта игра несколько напоминает хоккей - мяч гоняют кривой палкой между двумя границами. В игре в мяч могут принимать участие с каждой стороны от двух или трех до ста девушек, и эта игра между двумя лагерями на полянке или между деревьями представляет очень живописную картину.
Дома девушки любят забавляться игрой в копыта диких животных. Шесть копыт надевают на довольно длинную веревку. К одному концу прикрепляют шило. Копыта надо подбрасывать в воздух так, чтобы затем насадить одно или несколько на острие шила. Эта игра требует большого умения и ловкости. Играют также разрисованными косточками слив; их, как кости, бросают в сосуд, и выигрывает та из играющих, чья косточка ляжет выше других.
По обычаю, господствующему у племени Сиу, женихи сватаются к девушкам, так же было и с нашей Уиноной. У Сиу, как у всякого другого народа, свадьбу можно праздновать в любое время года. Но обычно свадьбы приурочивают к середине лета, причем устраиваются различные игры. Юноши и девушки гуляют обыкновенно по двое. Днем они случайно встречаются у ручья или в лесу, но предпочитают проводить время где-нибудь неподалеку от палатки. Каждый юноша или девушка имеет для охраны или для приличия своего спутника или провожатого. Влюбленные разговаривают так тихо, что даже спутники не могут разобрать их слов.
По вечерам в лагере происходят танцы под звуки большого барабана. За пределами лагеря бродят юноши, наигрывая на флейте простые народные мелодии. Они плотно закутаны в свои лучшие накидки или одеяла, так что прохожие не могут их узнать; при каждом перерыве в игре юноша особым образом взвизгивает, и девушка часто отвечает на этот крик звонким смехом.
Матосапа - Черный Медведь - полюбил Уинону с той минуты, как увидел ее на берегу озера под сенью зеленых листьев. До сих пор ему никак не удавалось заговорить с ней. Но вот вечером, после того, как кончатся танцы, он добьется своего. В лагере все огни потушены, только слабое мерцание внутри палаток смешивается с лунным светом. Влюбленные юноши, словно привидения, бродят вокруг палаток. Матосапа со своим неразлучным другом Хехека Гитика - Смелым Оленем - уже обошел лагерь.
- Друг мой, - говорит он наконец, - окажи мне сегодня честь. Открой мне эту дверь. Сегодня в первый раз в жизни я хочу поговорить с девушкой.
- Скажи, пожалуйста, а бабушка твоей избранницы не держит злых собак? - спрашивает Хехака.
- То, что приобретаешь с опасностью, ценишь больше всего, - отвечает ему на это Матосапа.
- Ну, хорошо, друг мой! Бесшумно, как ласточка, вылетающая из гнезда, я подыму для тебя покрышку двери. Но, друг мой, будь осторожен! Старуха спит чутко! Пусть твое сердце не бьется слишком громко!
Шутя и посмеиваясь, друзья подходят к большой палатке из шкур бизона, на вершине которой развевается конский хвост - знак высокого положения ее владельца. Флейты стихли, и юноши тихо подкрадываются к палатке.
Хехака открывает дверь, и Матосапа входит внутрь. У племен Сиу принято, чтобы девушки более зажиточных или знатных семей жили в небольшой отдельной палатке, сооруженной внутри общей палатки. Матосапа пробирается мимо спящей семьи к заветному месту. Там он тихо будит Уинону. Таков обычай индейцев, и Уинона не удивляется его появлению. Матосапа усаживается у входа и шепчет ей тихо о своей любви. Друг его ждет за дверью палатки. Уинона не дает сразу ответа. Если даже она любит его, обычай предписывает ей быть сдержанной при первом свидании, и юноша не знает, благосклонно ли будет принято его предложение. После этого первого свидания юноша старается встретить ее где-нибудь в лагере. Он не делает ей пока никаких подарков.
Матосапа усиленно добивается своей цели, и, наконец, Уинона, скромно потупив глаза, позволяет ему переговорить с ее родителями. Целый год ждал он ее согласия. Осенью и в долгую холодную зиму он часто приносил дичь ее родным.
И вот, следующим летом родители девушки и юноши начинают готовиться к свадьбе: собирать и копить всякую еду и лакомства к предстоящему празднеству. Весть об этом доходит до сестер и родни Матосапы, и вся она приступает к изготовлению платьев и украшений для невесты, - это их дело.
В древние времена такие великие события в жизни человека, как рождение и брак, считались священными, и их окружали большой торжественностью. Поэтому, торжество устраивали уже после самого брачного соединения двух людей.
Юноша и девушка внезапно исчезают из лагеря. Они уходят вдвоем в лес или далеко в прерии и несколько дней или недель живут там вдали от людей. Это их свадебное путешествие, которым они наслаждаются вдали от любопытных и неделикатных людских взоров. Через некоторое время они возвращаются в лагерь, и каждый идет в свою палатку; вслед за этим громко возвещают о свадьбе и приглашают гостей.
Невесту торжественно передают семье мужа; родня мужа одаривает ее богатыми подарками, которые она впоследствии раздает своим новым родственникам. Красиво наряженную Уинону везут на травуа, и новые родственники торжественно встречают ее. Родственницы мужа, некоторое время после приезда Уиноны, одевают на нее лучшие одежды и разрисовывают ее. В обеих семьях происходит торжественное празднование свадьбы.
Для того, чтобы показать вам благородство индейской женщины, я расскажу историю о Дуанхотанивин, то есть о "Женщине, Голос Которой Слышится в Песне".
Ей не было еще и десяти лет, когда ее родители были убиты на охоте во время нападения индейцев Саук и Фокс. Девочка осталась жить у бабушки, и эта умная женщина дала ей хорошее воспитание.
Природа щедро наградила ее. Это было необычайно милое, женственное существо. Но, несмотря на свою привлекательность, она до десяти лет не вышла замуж, что бывает у нас очень редко. Многие индейцы Сиу добивались ее руки, но она всем отказывала. Некоторые воины, особенно отличившиеся в битвах против тех племен, которые убили ее родителей, настойчиво сватались к ней, но все их усилия оставались тщетными.
Однажды летом индейцы Сиу заключили с Сауками и Фоксами, по желанию Великого Белого Отца, перемирие, так как он хотел заключить с ними договор. И вот, в то короткое время, когда прежние враги танцами и торжествами праздновали примирение, один выдающийся воин вражеского племени сделал предложение Дуанхотанивин.
В то время, многие из ее прежних ухажеров просили ее руки; им хотелось, чтобы свадьба Дуанхотанивин была отпразднована тремя племенами.
Но представьте себе! Девушка избрала врага своего детства, одного из тех, которые так жестоко убили ее родителей!
Ночью она убежала со своим милым в лагерь Сауков и Фоксов. Не было ли это кровным оскорблением для юных воинов Сиу? Чиновникам Великого Отца с большим трудом удалось удержать их от яростного выступления против прежних врагов.
- Слушайте, юноши! - заявил во всеуслышание престарелый дедушка Дуанхотанивин. - Вы смелы и отважны! Не волнуйтесь из-за того, что сделала молодая женщина! Она умоляет прекратить все междоусобные войны; это было с детства ее пламенным желанием. Она никогда не забудет горя, перенесенного ею в детстве, но никогда не обвинит Сауков и Фоксов, никогда не поставит им в вину смерть своих родителей. Она не любит наших войн. Ей кажется, что если мы будем относиться по-родственному к нашим врагам, прекратятся эти ужасные войны и никому ненужная вражда. Это было ее высшей целью; вот почему она до сих пор дорожила своей свободой. Простите ее, простите!
На другой день в лагере царило волнение. Вестник Сауков и Фоксов в праздничной одежде появился в лагере Сиу, неся в одной руке усеянное звездами знамя, а в другой трубку мира. Он запел песню мира и обошел весь лагерь, приглашая всех на свадьбу Дуанхотанивин с сыном своего вождя. Итак, все устроилось к общему благополучию. Своей простотой, благородным образом мыслей и храбростью девушка покорила сердца обоих племен, и пока она была жива, между ними царили мир и согласие.

III. ОЛЕНЕНОК СНАНЫ

Была весна, и Малый Миссури катил свои воды по роскошным цветным холмам к Большому Миссури. Какое богатство и великолепие красок! На стороне, обращенной к востоку, тянулись какие-то таинственные тени и светлые предгорья, тогда как противоположная сторона горела яркими красками. Между пестрыми кучками гор и цепями холмов, отливавшими всеми цветами радуги, виднелись широкие долины, кое-где пересекаемые высохшими ручьями и ущельями, окаймленными тополями и темными кустарниками бизоньей ягоды. А пурпурный дакотский крокус выделялся в долинах ярким, блестящим пятном.
Чудным майским утром на холмике стояла юная девушка из племени Сиу. Ее молодые подруги прилежно работали выше, выкапывая корни диких растений. Они оживленно болтали или напевали любовные песенки. Только Снана - Трещотка - стояла поодаль одна.
Она оставила работу и смотрела на залитые солнцем почки. Высоко над ней, в небесной палатке, торопливо двигался Отец-Солнце; ее чуткая душа была охвачена чем-то неизведанным, внушавшим ей глубокий трепет и уважение; она была во власти лишенного слов, но мощного языка Великой Тайны, к которой, как ей казалось, должен прислушиваться весь мир.
- О, Великая Тайна! Снизойди и освети мою жизнь! Сжалься надо мной! Сделай так, чтобы я в свое время стала матерью храброго племени воинов! - так благоговейно и без слов молилась девушка Великой Тайне.
Наступил день. Солнце палило, и работающей Снане стало жарко. Неподалеку было ущелье, и там, в тени диких вишневых деревьев, журчал ручей. Снана побежала туда напиться. Глубоко в ущелье она заметила следы лани с детенышем.
- Вот, если бы найти их и поймать олененка, - подумала она. - Как красиво мама обработала бы его мягкую бурую шкурку! Мордочку и лапки я бы красиво вышила иглами дикобраза и сделала бы себе из этой кожи мешочек для работы.
Идя по следу, она внимательно осматривала каждый кустик, каждый уголок. Но вот в чаще диких слив, тесно сросшихся с ломоносом и виноградными усиками, раздался шорох, и оттуда выскочила оленья самка с таким беззаботным видом, как будто бы она и не думала туда больше возвращаться.
Ага! Знаем мы эту материнскую уловку! Снана пробралась в чащу усаженных шипами кустов и в самом крайнем уголке естественной беседки нашла крошечное существо с усеянной крапинками шкуркой.
Девушка склонилась над ним. Олененок спал, но почти сейчас же приоткрыл глаза и задрожал всем своим тельцем.
- Нет, ты не умрешь, - неуверенно сказала девушка, - я не сделаю мешка из твоей шкурки.
В ней проснулось материнское чувство. Нежно взяла она животное на руки, связала ему ножки и, перекинув его за спину, спрятала его в складках своего одеяла. Она пронесла его так же, как индейские матери носят детей.
- Ташинталер, милый олененок, - проговорила она, - я не могу оставить тебя здесь одного, ведь здесь нет твоей мамы.
Дикое маленькое созданьице сначала сильно сопротивлялось, но вскоре успокоилось. Его очаровательная головка выглядывала из одеяла из-за плеча Снаны. Девушка медленно карабкалась со своей ношей вверх по ущелью. Но вот перед ней внезапно появилась лань. Когда Снана завладела олененком, он громко закричал, и мать, находившаяся невдалеке, услышала его крик. Теперь она громко звала своего ребенка, нетерпеливо роя землю тонкими передними ногами.
- Да, сестрица, - сказала Снана, - я унесла твое дитя, но это потому, что сегодня ты не сможешь его защищать, так как сюда скоро придут охотники. Я буду охранять его и потом верну тебе. И ты, сестра лесов, помоги мне, чтобы я в свое время стала матерью смелых воинов и таких храбрых женщин, как ты.
От зорких глаз индейской девушки не укрылось, что лань вдруг сильно забеспокоилась. Она порывисто оглядывалась по сторонам. И действительно, вдали появился, едва видимый, черный медведь и направился прямо к Снане и оленям.
- Убегай сестрица, скорее убегай! - воскликнула Снана. - А я уж постараюсь спасти твоего ребенка.
Снана побежала к ближайшему дубку, росшему по берегу озера.
Быстро влезла на него, держа за спиной олененка. Медведь, оскалив зубы, подходил все ближе и ближе, а лань, убегая, оказалась между ним и деревом. Она возбужденно фыркала и этим на несколько мгновений отвлекла внимание зверя. Да, только на несколько мгновений, потому что он почти сейчас же двинулся к Снане!
- Стой, храбрый Мато! - закричала Снана. - Подобает ли великому воину нападать на беззащитную девушку с маленьким олененком за спиной?
Мато ответил ей хриплым ревом, встал на задние лапы и стал изо всей силы трясти дерево.
- Эй, сюда, помогите, помогите! - закричала Снана своим подругам.
Девушки, работавшие на соседнем холме, услышали ее крики и подняли страшный шум. Мато увидел их, но нисколько не смутился и с новой силой принялся трясти дерево, чтобы сбросить девушку, судорожно цеплявшуюся за сучья.
Вдруг на небольшом возвышении показалось много воинов верхом на лошадях. Раздался пронзительный боевой клич; казалось, что они нападают на человеческое существо. С такими противниками Мато было не грех сразиться, и он немедленно приготовился к битве. Согласно индейским воззрениям, из животных один только черный медведь считается воином, и человек, убивший его, имеет право носить орлиное перо.
-У, у! - кричали воины, стремясь выманить его в открытую долину.
Медведь ответил хриплым ревом и бросился на всадника, слишком близко подъехавшего к нему. Но стрел было много, и их пускали умелые руки. Вскоре большой Мато лежал мертвым под маленьким дубом.
Мужчины подбежали к нему и стали считать "ку", как будто это был настоящий побежденный враг. Но когда девушка с маленьким олененком слезла с дерева, они изумленно переглянулись и приложили руки ко рту.
- Ага, вот на что зарился Мато! - воскликнули они. - Ну, за то, что мы тебя спасли, устрой нам праздник и угости жареной дичью.
- Олененок молодой, мясо у него нежное, - добавил находившийся здесь отец девушки, - и мы уж два дня не ели ничего мясного... Угостимся на славу.
- Нет, нет, - жалобно заговорила Снана, - этого не просите у меня. Я обещала лани сохранить ее дитя. Ведь я спасла его с опасностью для своей жизни.
- Хо-хо, уакан йепо! Тут что-то неладно, - кричали индейцы.
Снане не так-то легко было охранять своего питомца. Одни собаки в деревне чего стоят! Выкармливать олененка тоже не так просто, но Снана сумела завоевать его доверие. Олененок ходил за ней по пятам, и, когда ему хотелось есть, он начинал кричать.
Через несколько дней, когда девушка оправилась от страха, испытанного ею при встрече с медведем, она отнесла олененка в лес и положила на то самое место, где нашла его.
Она нежно поцеловала его и нерешительно отошла в сторону, тайно надеясь, что лань, может быть, не придет сюда. Затем она спряталась в кустах и стала кричать, подражая голосу олененка.
Это грозило ей опасностью. Ведь этим криком она могла привлечь пуму или медведя, постоянно подкарауливающих животных. Но Снана не думала об этом.
Вскоре она услышала легкий топот копыт и увидела лань, прошмыгнувшую в чащу кустов. Снана осторожно подползла ближе к ним; мать и дитя изумленно и с каким-то недоверием, как бы боясь предательства, смотрели друг на друга. Затем мать стала ласкать олененка, а он начал сосать ее.
Девушка боролась с охватившими ее чувствами. О, как хотелось ей иметь этого олененка, и ведь, к тому же, она могла бы гораздо лучше уберечь его от всяких опасностей! Но она понимала, что мать имеет на него большие права. Между тем, старая лань боязливо смотрела на девушку.
Но что это? Зов лани! Однако, и Снана, и сама лань сейчас же поняли, что это не был крик настоящей лани.
- Охотник! Спасайся, а я спасу твое дитя! - прошептала Снана.
Животное поняло грозившую ему опасность. Еще раз нежно лизнуло оно своего детеныша, который только что напился молока, и быстро унеслось прочь.
Снана с олененком в руках вышла из чащи и столкнулась лицом к лицу с неизвестным ей юношей.
- Угх! Ты захватила мою добычу!
- Тош! - с легким кокетством ответила ему Снана.
Согласно индейскому преданию, лань, желая ввести в заблуждение охотника, может оборачиваться человеком. Поэтому, легко понять изумление, охватившее юношу при виде девушки.
- Ты не мать олененка, обернувшаяся девушкой? Говори правду! - грубым голосом заговорил юноша.
- Я девушка племени Сиу, - ответила Снана. - Разве ты не знаешь моего отца?
А кто твой отец, как его зовут? - спросил юноша, нетерпеливо играя своими стрелами.
- Не будь трусом, - с упреком в голосе ответила Снана, - ты ведь можешь узнать девушку своего племени.
- Полно, полно! Вижу, что тебе знакомы уловки лани. Как тебя зовут?
- Эх, ты! Неужели ты не знаешь, что надо делать? Ты хочешь, чтобы я тебе свое имя сказала? Не валяй дурака! - лукаво улыбаясь, ответила ему Снана.
- А ведь ты хитрушка не хуже лани, - сказал охотник, садясь на землю. - Околдовала меня совсем... Теперь я твой. Ну, чего ты издеваешься над бедным охотником? Не будь такой жестокой!
Девушка украдкой взглянула на него - он ей понравился. Тихими шагами пошла она в чащу и спрятала олененка в его прежнем укромном уголке.
- Обещай мне никогда не охотиться здесь, - серьезным голосом сказала Снана, выйдя из чащи.
Девушка лишилась своего олененка, но зато нашла себе жениха.

IV. МИРОТВОРИЦА

Одной из замечательных женщин своего времени и своего народа была Эджатонкауи - "Та, Чей Голос Слышен Издали".
Вахпекуты, одно из племен Сиу, утверждали, что Эджатонкауи однажды одержала победу над врагом в рукопашной схватке в Миннесоте, где ее муж был на охоте. Во время охоты часто можно было столкнуться лицом к лицу с бродившими повсюду ордами Сауков и Фоксов из прерий Айовы и Миннесоты.
У нас был обычай глубоко уважать героев, постоянно восхвалять их подвиги и напоминать о них. Наибольшими добродетелями считалось мужество и физическая ловкость, и индеец, служивший примером другим в этом отношении, пользовался особыми преимуществами.
Одним из наибольших преимуществ было то, что он мог вмешаться в спор и схватку и разнять врагов. Он имел даже право применять силу, и ни один человек, если только он не пользовался такими же правами, не смел противиться его велениям.
В начале XIX века среди нас жил индеец по имени Тамахе. В истории Миннесоты он известен по именем "Одноглазый Сиу". Он отличался безумной смелостью и мог похвастаться многими опасными приключениями. Это был единственный Сиу, который в войне 1812 года сражался на стороне американцев. Все другие были на стороне Англии, главным образом, вследствие влияния, которое на них оказывали британские купцы.
Этот Тамахе был очень дружен с лейтенантом Пайком, открывшим истоки реки Миссисипи; гора Пайкберг носит имя этого лейтенанта. Но, к несчастью, Тамахе впоследствии стал горьким пьяницей потому, что, когда американцы заняли нашу страну, то каждый старался оказать ему почести, как солдату и разведчику, и угостить его спиртными напитками. Поэтому, он бывал временами в лагере не менее опасен, чем на поле битвы.
Эджатонкауи, овдовев молодой, вышла вторично замуж за сына младшего вождя из племени Тамахе и жила среди чужих. Тогда она была еще молодой, скромной и сдержанной женщиной.
Однажды эта робкая женщина услышала воинственный клич и крики женщин. Народ растерянно метался по лагерю в разные стороны, а Тамахе, полупьяный, но в полном боевом вооружении, собирался броситься на какого-то другого воина. Увидев это, Эджатонкауи смело кинулась с ножом между двумя воинами и громко закричала:
- Стой! Я сражалась с воином племени Саук; он был такой же сильный, как ты, и убил не одного Сиу. Он бросился на меня, замахнувшись палицей, но я отделала его!
Тамахе был поражен. Несмотря на то, что хмель гудел в его голове, он понял, что надо уступить, иначе ему грозило ужасное унижение - быть побитым женщиной.
Весь лагерь стих, наблюдая за происходящим. Тамахе не мог похвастаться большим подвигом, чем она, и предпочел во-время уклониться от схватки. С этого времени Эджатонкауи стали восхвалять, как миротворицу.
Много лет спустя, она спасла свой народ от большой опасности.
Умер вождь Кауки Чикула - Маленькая Ворона - и так как у него было две жены из двух разных племен, то сводные братья и их приверженцы поссорились из-за права наследования. Два сына из племени Вабаша составили заговор против сына Капозайха, который впоследствии, под именем Канги Чикула, предводительствовал во время восстания в Миннесоте.
Братья устроили пышное празднество, пригласили много гостей и выставили много виски. Они надеялись, что в конце празднества, когда почти все перепьются, они затеют ссору, во время которой им удастся убить соперников. А потом можно сказать, что они убиты случайно.
Неподалеку от цветущего города Сан-Паул лежит Мендота; в те времена она была главным торговым центром северо-запада и сборным пунктом племени Сиу. На празднество стеклось множество народа, так как устроители пригласили на него всех выдающихся воинов из близ лежащих и отдаленных лагерей; приехали даже более крупные торговцы, так как вопрос о наследовании вождя имел для них тоже большое значение.
Утром все шло хорошо. В честь покойного вождя произносились речи, а затем в палатку старейшин вкатили две бочки виски.
Эджатонкауи сидела с женщинами. Вдруг она услышала их тревожные крики; голоса мужчин становились все громче и грознее, и среди женщин стала разрастаться тревога. Некоторые индеанки унесли детей в безопасное место в лес, другие убеждали мужей ехать домой. Вдруг в дверях палатки старейшин выросла знакомая фигура.
- Подобает ли воину проливать кровь своих собратьев? Разве перевелись уже все Оджибвеи?
Всю свою жизнь Эджатонкауи была яростным врагом виски, в особенности же с того времени, как ее брат поплатился жизнью во время схватки в пьяном виде. Она препятствовала распространению виски среди своих соплеменников, причем достигла своей цели ни чем иным как пламенным, захватывающим рассказом о своих юношеских подвигах. Кое-кто из Сиу до сих пор помнит, как она появлялась на пиршествах мужчин. Она умерла всего несколько лет тому назад.
- Ханта, ханта, у! Уходите, уходите! - кричали при виде нее испуганные воины, разбегаясь в разные стороны. Перед ними вдруг появлялась страшная старуха с вытянутыми вперед руками, с распущенными волосами, в окровавленной одежде; и всем казалось, что она возвращается с какой-то великой битвы.
Однажды один из индейцев обменял лошадь на бочонок виски и пригласил друзей на угощенье. Только успели выпить по первой кружке, как появилась Эджатонкауи с большим ножом в левой руке и с топором в правой. Зычным голосом, сверкая глазами, она начала свой рассказ:
"Слушайте, братья! Сауки и Фоксы приближаются к нам! Мы не
готовы, мы не можем дать им отпор! Слушайте, слушайте! Матери и дети плачут от страха. Ваша храбрая сестра Эджатонкауи жарит дичь мужу, возвращающемуся с охоты. Но увы! Он ринулся на врага, в самую гущу битвы и падает мертвым - падает мертвым на глазах молодой жены.
В отчаянии прижимает она своего первенца к груди. Враги подходят все ближе и ближе, все громче и громче раздается их воинственный и победный клич!
Первый враг уже вступает в ее белую палатку; она быстро опускает ребенка к его ногам и готовится к защите. Он нацеливается копьем в ее грудь, но она быстро отскакивает в сторону и наносит ему топором смертельный удар. Он, великий воин, падает мертвым, он лежит у ее ног.
За ним приходит другой - он не знает, какая участь постигла его товарища. Он входит в палатку. Топор со свистом опускается на его голову, украшенную перьями. Слышно только его предсмертное хрипение.
Врывается еще один, большой, сильный, с горделивым убором из орлиных перьев на голове, врывается с ликующим криком: он думает, что победа за ними.
Это уже третий сильный воин, вбегающий незванным в палатку Эджатонкауи. Он убил ее мужа. Ее сестры бежали в леса, испугавшись его страшного боевого крика.
Он входит храбрый, горя жаждой подвига, алча крови. Топор уже замахнулся над головой женщины, но... только рукоятка задела ее плечо. и она быстро вонзила нож в его сердце. Мертвый падает он к ее ногам.
Все глуше и глуше становится лязг оружия. Сиу оправились и прогнали врага. Ваша сестра победила трех героев. Она берет своего первенца на руки, и он, по ее велению, наносит своими нежными ручками первый "ку" каждому мертвецу. Поэтому он имеет право носить орлиные перья, хотя еще спит в колыбельке.
Громко разносился в честь вашей сестры боевой клич героев племени Сиу. Вот как восхваляли ее:
- О, Эджатонкауи! Вместо того, чтобы валить мощные дубы своим топором, ты выбрала храбрых воинов Сауков и Фоксов и повалила их."
Так рассказывала старуха о своем подвиге, и ни один воин не мог похвалиться, что он храбрее ее. Нравы были строгие. Одним ударом топора разбила она бочонок виски, и драгоценная влага полилась на землю. Никто не осмелился помешать ей.
- Так под ударом топора Эджатонкауи течет кровь врагов Сиу! - воскликнула она.

V. МАХПИАТО

Много-много лет тому назад большая община племени Сиу раскинула летом лагерь в долине реки Шайенн. В те времена лошадей обыкновенно привязывали по ночам внутри кольца палаток; дело в том, что когда индейцы находились во вражеской области, то с их обеих сторон не считалось грехом красть лошадей при всяком удобном случае. С заходом солнца, юноши и девушки возвращались в лагерь, набрав свежей травы, которая большими пучками красиво свешивалась с их седел.
Эти поездки за свежей травой вошли в обычай и пользовались большой любовью среди молодежи, так как в это время было очень удобно встречаться и заводить более тесное знакомство.
Махпиато или Голубое Небо, хорошенькая дочь вождя, надела свое лучшее кожаное платье, расшитое оленьими зубами, положила под седло своей пегой лошади вышитое бусами одеяло и отправилась со своей подругой за травой. Вскоре их обогнали два молодых воина; юноши натянули одеяла на голову, и девушки могли видеть только верхнюю часть их лиц, которые они раскрасили и сделали неузнаваемыми. Из под одеял торчали орлиные перья. У одного из них был лук, у другого на руке висел томагавк.
- Ах, хе, хун, хе! - поздоровался один из юношей.
Скромные девушки ничего не ответили, но резвые лошади стали на дыбы, прижали уши и стали, пофыркивая, тянуться к лошадям юношей.
- Ваши животные приветствуют нас, - продолжал юноша.
Девушки многозначительно переглянулись.
Тогда Матоска, Белый Медведь, решительно подъехал к Махпиато.
- Послушай, я не покажусь тебе слишком дерзким, если снова заговорю о своей любви к тебе? - прошептал он ей. - Быть может, ты дашь мне понять, если не словом, то взором или каким-нибудь поступком, что я не люб тебе.
Он смолк, выжидая действия, какое произвела его речь, но девушки имеют право молчать столько, сколько им заблагорассудится, и этим молчанием они часто испытывают терпение юношей.
- До сих пор я не ухаживал ни за одной девушкой; мне хотелось сначала заслужить орлиные перья, но ты покорила мое сердце. По временам мне кажется, что мы двое совсем, совсем одни на этом свете. При тебе же я не чувствую никакого одиночества.
Девушка продолжала молчать. Она все думала и думала. Не похож ли мужчина на северный ветер, приятный только летом? Она боялась, что придет время, когда только в ней одной будет гореть огонь любви. Вот почему она молчала. Матоска подождал еще несколько минут и затем молча и тихо отъехал от нее. Он с достоинством переносил свое поражение.
Молодежь, вернувшаяся в лагерь, внесла в него большое оживление. Ночь стояла ясная и тихая. Развели вечерний огонь, и каждая палатка напоминала огромный китайский фонарь. На две мили в округе раскинулось блестящее кольцо палаток, примыкая к лесистому речному берегу и обширной прерии. Вдали вырисовывались Черные Холмы и дикая река Шайенн мелодично журчала в вечерней тиши. Индейцы, довольные и радостные, сидели за вечерней едой, в перерывах между смехом и веселой болтовней слышалось чавканье и жевание пасшихся коней.
Вдруг, пронзительный боевой клич нарушил вечернюю тишину. Отряд индейцев Кроу беспорядочной массой напал на лагерь. Сиу быстро и храбро бросились отражать нападение, и при бледном лунном свете завязалась отчаянная схватка.
Матери, жены и сестры громко кричали, побуждая мужчин сражаться изо всех сил и показывая этим, что женщины не теряют присутствия духа при внезапных вражеских нападениях.
Когда утреннее солнце позолотило своими лучами лагерь, оно осветило много слез, счастливых слез, так как храбрые воины пали в честном бою - конец, которого желает себе всякий индеец. Среди павших был также брат Махпиато - Четан Гитика или Храбрый Сокол.
Через несколько дней лагерь перенесли в холмистую местность вверх по р.Шайенн; на старой стоянке остались только разукрашенные надмогильные палатки павших. Перед снятием лагеря была построена большая палатка для старейшин племени, и в ней они раздавали награды храбрейшим воинам. Им торжественно вручали завоеванные в бою орлиные перья.
- Первая награда, - сказал старейшина, - принадлежит Четану, павшему в бою. Храбро ринувшись вперед, он заставил Кроу отступить и убил вождя.
- Хо, хо! Конечно, конечно! - закричали все.
- Вторая награда принадлежит Матоске, - продолжал старейшина.
- Хун, хун, хе! - прервал его один из присутствующих. - Это я, Хинханкага Дута, Красная Сова, дал сделал сразу же после Четана второй "ку" на вожде.
Это уже было прямым вызовом.
- Воины, бывшие при этом свидетелями, присуждают честь этого "ку" Матоске, - настаивал старейшина.
Хинханкага был храбрым юношей и соперником Матоски не на одном только поле боя: они оба ухаживали за красивейшей девушкой племени. Он вместе с Четаном защищал ее дом и теперь надеялся на ее благосклонность. И вдруг высокая честь выпала на долю соперника!
Подавленный неудачей, с глубокой печалью и недовольством на лице, Хинханкага вернулся в свою палатку, и его поведение не понравилось старейшинам. Матоска, наоборот, не проронил ни слова, и этим поднял свою репутацию в их глазах. Но хуже всего было то, что все это видела и слышала Махпиато, которая стояла тут же с "лошадью-сиротой" - боевым конем ее покойного брата. Согласно обычаю, Танигита или Колибри, как звали прекрасное животное, была разукрашена всеми знаками отличия ее покойного хозяина, и девушка водила ее по лагерю под гром восторженных боевых кличей воинов.
Хинханкага не мог успокоится, он ушел в горы молиться и поститься. На другой день, к вечеру, он вернулся в лагерь. Вдруг за холмом он увидел Матоску и Махпиато. Они встретились впервые после поездки за зеленой травой. Эта встреча произошла совершенно случайно, так как сестра Четана глубоко скорбела о своем павшем брате. Юноша воспользовался этой встречей, чтобы повторить свое предложение; девушка ответила ему, что думает, и больше не сказала ни слова.
Однажды ночью трижды прогремел барабан старейшин. Затем раздался боевой клич. Все знали, что это означает -Сиу решили отомстить индейцам Кроу.
Тревожно забилось сердце Махпиато при этом внезапном кличе. Впервые в жизни почувствовала она какой-то необъяснимый страх: она любила, но еще не сознавала этого.
Через несколько дней воинов достигли гор Бигхорн: они послали разведчиков, которые, вернувшись, рассказали им, что Кроу очень много. По их словам сотни лошадей, как стадо бизонов, покрывали долину. Было решено напасть на них на рассвете. Буйным полчищем бросились Сиу на вражеский лагерь; часть отряда стала угонять лошадей, а главное его ядро сражалось с врагами.
Враг не был застигнут врасплох, и он знал, как сражаются Сиу. Загорелась борьба не на жизнь, а на смерть. Палица поднималась на палицу, смертельный свист стрел пронизывал воздух. Сиу были отбиты, и Кроу яростно преследовали их.
Хинханкага и Матоска были в первых рядах. После поражения Сиу, они, на удивленье врагам, остались в арьергарде и прикрывали отступление горстки храбрецов. Вдруг индеец Кроу замахивается своим копьем на Матоску - тот хочет защититься луком с лошади, но (о, ужас!) тетива лопается, и Матоска оказывается безоружным. В тот же миг конь его заржал и грохнулся на землю, увлекая за собой всадника.
Только один Хинханкага видел все это; он пришпорил коня и стал нагонять отряд, оставив Матоску на поле битвы. Матоска встал и, отбросив в сторону колчан, ожидал нападения ринувшихся на него врагов.
Сиу заметили, как он упал, В одно мгновение он был окружен врагами и затем скрылся из виду.
Преследование постепенно приостановилось; через некоторое время Сиу могли удержаться на холме, чтобы собрать свои силы. Последним прискакал Хинханкага и всем бросилось в глаза, что он был не такой, как всегда.
- Ну, рассказывай нам, - обратились к нем. - Что сказал напоследок Матоска?
Молча спешился Хинханкага и застрелил коня - своего верного друга, а затем вонзил себе нож в сердце.
- Он не мог перенести нашего поражения! - воскликнули Сиу.
В глубоком унынии и подавленные неожиданным концом военного набега, Сиу вернулись к себе в лагерь. Они потеряли несколько лучших и отважнейших воинов. Весь лагерь был охвачен глубокой печалью, но самой несчастной была Махпиато.
Она сидела у себя в палатке, проливая в одиночестве горькие слезы: ведь никто не знал, что и она имела право печалиться. Ей почему-то казалось, что с ее любимым приключилось несчастье, но он не погиб.
- Я должна увидеть его, я должна знать, жив он или умер, - сказала она про себя.
И вот, на другой день к вечеру, когда в лагере еще не улеглось вчерашнее возбуждение и царила еще глубокая печаль, Махпиато по обыкновению, поехала на своей любимой лошади на водопой. Но никто не видел, как она вернулась в лагерь. Она поскакала к укромному месту, где она заранее спрятала два мешка с припасами, пару мокасин и принадлежности для шитья. При ней не было никакого другого оружие, кроме ножа и маленького топора. Она очень хорошо знала местность между Черными Холмами и Бигхорном, и знала, также что эта область была опасна для воинов, а тем более для женщины! Она решила ехать только ночью, а днем скрываться; таким образом она надеялась избежать грозивших ей со всех сторон опасностей. А ночью она смело ехала по следам вернувшихся домой воинов.
С ней побежала ее собака Уапайна, и девушке было приятно, что ее верный друг рядом. Она не позволяла ему лаять на животных, поражавших его незнакомым видом, если только они первые не нападали на него. Когда девушка спала, пес сторожил и охранял ее.
И вот они благополучно достигли области реки Паудер, что в нынешней Монтане. На пути им не раз попадались стада бизонов. Животные как-будто понимали, что Махпиато - безоружная женщина, и считали ниже своего достоинства убегать при виде нее. Несколько раз она видела совсем свежие следы всадников, но, к счастью, она ни разу не наткнулась на индейцев вражеских племен.
Наконец Махпиато добралась до водораздела между рекой Танк и рекой Бигхорн. О, как забилось вдруг ее сердце! Она сама испугалась своей решимости! Здесь она была в своем раннем детстве, и казалось, что эта полоска земли шлет ей привет из тех далеких счастливых дней.
Время подходило к рассвету. Луна уже зашла, было еще совсем темно, но глаза девушки привыкли к темноте. Как только совсем рассвело, она спряталась в углублениях высохшего речного ложа, поросшего травой и скрытого деревьями. Она привязала лошадь к дереву, а затем отправилась к полю битвы и к лагерю индейцев Кроу.
Вскоре она наткнулась на трупы людей и лошадей. Вот лежит на боку боевой конь Матоски со стрелой Сиу в боку! Это стрела Хинханкаги! Значит, здесь было предательство! Но Хинханкага умер, и своею смертью он искупил преступление. Трупа Матоски, ее любимого, она не нашла. Неужели храбрейший из Сиу попал в плен к врагам?
- Он не сдался бы, даже если бы у него осталась всего одна стрела! Даже если бы у него порвалась тетива, он смело взглянул бы в глаза смерти, - думала девушка.
Был вечер. Она была уже у самого лагеря Кроу. Махпиато убрала волосы и оделась так, как индеанки племени Кроу, а из запасной одежды сделала пакетик, похожий на тщательно укутанного ребенка. В лагере пели и плясали, все еще торжествуя победу над Сиу. Под покровом темноты девушка незаметно прокралась в лагерь; она бродила между палатками, тихо напевая колыбельную песню Сиу и отыскивая повсюду своего милого.
Наконец она добралась до палатки старейшин. Но что это такое? Ей показалось, что в полумраке, у огня сидит ее милый; да, да, это он в праздничном наряде племени Кроу сидел в палатке старейшин.
- Как! Он жив, он жив! - волнуясь и радуясь прошептала девушка. - Но что же делать дальше? - Она подползла еще ближе к палатке, но один из индейцев сейчас же узнал в ней врага.
- Уах, уах! Епсарака! Епсарака! Сиу! - громко пронеслось по лагерю.
В один миг индейцы окружили девушку, и пленницей она стояла среди них. Но ее взгляд был мужествен: она знала, что ее милый жив.
Привели переводчика - наполовину Сиу, наполовину Кроу.
- Юная красавица племени Сиу, - обратился к ней вождь, - скажи, как ты попала к нам сюда без всякой охраны и зачем?
- Я пришла сюда потому, - ответила Махпиато, - что твои воины убили моего брата и взяли в плен моего возлюбленного. Ради него я и рискнула своей жизнью и честью.
- Хо, хо! Ты храбрейшая из женщин, которых я когда-либо видел! Твой милый попал к нам в плен. Его предал индеец Сиу, который застрелил его коня. Он бесстрашно стоял перед нами. Но не это спасло ему жизнь. Он очень похож на моего сына, недавно павшего в бою, и поэтому я усыновил его.
Храбрая девушка покорила сердце доброго вождя; через некоторое время он разрешил ей вернуться на родину вместе с Матоской, и оба они уехали туда, щедро одаренные подарками. Ее имя с благодарностью вспоминают Сиу и Кроу, так как вскоре после ее подвига был заключен мир между этими двумя племенами, и они жили в мире около тридцати лет.

VI. ВЕРНОСТЬ ДЛИННОУХОГО

Лет сорок тому назад, индейцы Сиу из племени Хункпапа устроили празднество и танцы в честь лета, на реке Паудер, в нынешнем штате Монтана. Стояла середина лета, и краснокожие чувствовали себя прекрасно. Желто-зеленые луга, тянувшиеся по обоим сторонам р.Паудер, были усеяны дикими цветами, а хлопчатобумажные деревья (род диких тополей) были покрыты богатой листвой. Деревня, легко переезжавшая с места на место, состояла из большого кольца белых палаток. На западе, на фоне темно-синего неба вырисовывались горы Бигхорн, а вдали, к юго-востоку, тянулись Черные Холмы.
Индейцы вполне насладились летними удовольствиями, свято соблюдая при этом старые нравы и обычаи. Но вот лагерь снялся с места и разделился на три части: каждая из них отправилась на поиски области, удобной для охоты.
Одна часть отправилась на запад, в область реки Танг, другая - по притоку реки Паудер, в южном направлении, а третья только переменила место, чтобы перевести лошадей на новое пастбище, и четыре дня оставалась вблизи старого лагеря.
Группе индейцев, направлявшейся к западу, предстояло совершить опасное путешествие, так как ей надо было пересечь область воинственных индейцев Кроу.
На третий день, на восходе солнца, глашатай возвестил, что настало время двинуться в поход.
Индейцы закусили тонко нарезанным бизоньим мясом, и женщины, болтая и волнуясь, упаковывали последние пожитки. Уйко, Красивая Женщина, жена вождя Шункаски, Белого Пса, раздавшая много подарков на торжестве, устроенном в честь ее мальчиков-близнецов, отдала одну из своих лошадей бедной старушке, так как у той ночью издох большой пес, ее единственное вьючное животное.
Поэтому пришлось изменить груз других животных. Кроткий, как ягненок, серый мул Уйко, прозванный Накпа, или Длинноухий, которому была предназначена честь нести на спине близнецов вождя, получил теперь более тяжелый груз. Детские люльки, разукрашенные богатой вышивкой, были подвешены по обеим сторонам седла двухлетней пегой лошади Уйко.
Убранство детей, как первенцев, отличалось роскошью и богатством: даже седло и уздечки лошади были пышно разукрашены.
Караван уже двинулся в путь, и все лошади шли за своим предводителем; Уйко навьючила на спину Накпы бесформенный груз из котелков и другой домашней утвари.
- Ну, пошел! Покажи, что ты умеешь носить и этот груз! Пошел! - закричала Уйко, ударив Длинноухого уздечкой из конского волоса.
Но животное не двинулось с места.
Накпа угрюмо и недовольно осмотрел свой груз, переступил раза два с ноги на ногу и, громко заржав, сделал прыжок в воздухе; затем он понесся среди толпы зевак, бешено закружился и, при громком крике и визге женщин и детей, лае собак и воинственном реве мужчин, стал сбрасывать с себя груз, выкидывая одну вещь за другой. Наконец он отделался и от травуа с одеялом для палатки и, тяжело дыша, остановился без всякого груза.
- Жаль на него стрелу тратить, а то я всадил бы ему одну в сердце, - недовольно проворчал Шункаска. Но жена вождя вступилась за мула.
- Нет, нет, я понимаю, в чем дело; он хочет везти свой собственный груз; он хочет везти детей, и мне не следовало их забрать от него.
Уйко подошла к Накпе; мул искоса недоверчиво посмотрел на нее.
- Накпа, что с тобой? - спросила женщина, ласково погладив мула по морде. - Ты, ведь, сильнее и крепче других, и поэтому ты должен был бы везти более тяжелый груз. Ну, пойдем сюда, я опять навьючу на тебя твоих любимцев. - С этими словами она повела Накпу к лошади, спокойно стоявшей с детьми.
Накпа прижал уши, бросая на лошадь враждебные взгляды. Тем временем, Шункаска собирал пригодные остатки разбросанной домашней утвари. Спящих детей осторожно сняли с лошади и взвалили на деревянное седло Накпы, покрытое одеялом. Часть оставшейся домашней утвари разложили на других вьючных животных, и порядок был восстановлен.
- Ну, пошел, Накпа! Вышло по-твоему! Смотри, береги моих детей, будь добр к ним, - шептала молодая мать.
- Знаешь, Уйко, - строго заметил Шункаска, - ты с Накпой одного поля ягода: оба вы своенравные. Не доверяю я Длинноухому: не следовало бы тебе поручать ему детей.
Жена ничего не ответила. Она знала характер мужа, и знала также, что хотя он и ворчал иногда на нее, но никогда не вмешивался в ее домашние дела.
Шункаска уехал, смешавшись с толпой предводителей каравана и предоставив заботы о домашнем хозяйстве своей жене. До утреннего происшествия Накпа всегда был надежным и верным животным. И теперь, добившись своего, он был очень доволен своей хозяйкой и покорно исполнял ее приказания.
Через несколько часов индейцам пришлось пересечь водораздел реки Паудер и одного из ее притоков. Отсюда река поворачивала к северу, сверкая множеством голубых излучин и скрываясь затем в предгорьях Бигхорна. Брод был глубокий и очень бурный. Сиу шли по тесному ущелью и вышли к скалистой террасе.
- Ху, ху! - раздался вдруг впереди каравана тревожный крик, от которого кровь замерла в жилах. Это не был незнакомый крик! Все индейцы знали его очень хорошо! Он означал смерть и, в лучшем случае, яростный бой или поспешное отступление.
Охваченные страхом и ужасом, индеанки обратились в бегство, сохраняя, однако, при этом самообладание. Еще можно было скрыться. Уйко осмотрела Накпу с ее драгоценным грузом, убедилась, все ли в порядке, и затем поймала свою лучшую лошадь. Она знала, что происходит, она знала, что в то время, как ее муж сражается, она с детьми должна скрыться в надежное место.
Как только она вскочила в седло, около нее раздался боевой клич. Их окружили! Уйко инстинктивно сорвала с лошади мужа его колчан со стрелами. Но - о, ужас! Кроу были уже совсем рядом! Лошадь нельзя было удержать никакими силами, и страшные крики и вой женщин и детей потрясли воздух.
С быстротой молнии Уйко бросилась к детям, но Накпа скрылся из виду.
Обезумев от отчаяния за судьбу своих детей, Уйко забыла, что она слабая женщина, и стала отважно защищаться.
Обе стороны сражались храбро до наступления темноты. Затем Кроу отступили, а Сиу стали хоронить павших.
При нападении Кроу, Накпа сразу почуял опасность и, увлекая детей, врезался в толпу наступавших врагов. Он бешено помчался по тропе, ведущей к старому лагерю. Сиу были в пути уже около трех дней, проехав за это время миль сорок.
- Смотрите, смотрите, - закричал индеец Кроу, - вон бежит мул с двумя маленькими детьми!
Никто не обратил внимания на этот возглас, и индеец пустил стрелу в мула, которая попала в его седло.
- Лассо! Лассо! - снова закричал он. Но Накпа был ловким и быстрым животным; он уворачивался то направо, то налево, и стрелы, посланные ему вдогонку, не достигали цели. Он увлекал свой невинный груз вниз по ущелью и по обширной прерии, поросшей серо-зелеными кустами шалфея.
- Ху, ху! - закричал другой Кроу. - Смотрите, вон несется вестник за подкреплением; вон он спускается в долину, а теперь подъезжает к реке!
Это был Накпа. Прижав уши, он несся все быстрее и быстрее, стараясь добраться до реки; он понимал, что только перейдя брод, он окажется в полной безопасности от преследования врагов.
Наконец, Накпа добрался до берега. Но он не бросился утолять жажду, а стал тщательно исследовать воду передними ногами, после чего осторожно побрел по броду. Переплывая реку, он все время держал настороже свои толстые уши, чтобы не упустить ни малейшего подозрительного звука. Выйдя на берег, он отряхнулся, стряхнув тем самым воду с люлек детей, и побежал дальше.
Вскоре один ребенок заплакал, а за ним, конечно, и другой. Тут Накпа растерялся; он не знал, что ему делать, и громко заржал; его ржание на несколько минут успокоило детей. Но им хотелось есть, и потому они снова заорали, да так громко, что полевые вороны и сороки с удивлением внимали их плачу.
Накпа добежал до ручья, впадавшего в реку Паудер, неподалеку от старого лагеря. Он не хотел здесь останавливаться. Вдруг он сделал такой резкий прыжок в сторону, что дети чуть не выпали из своих мешков: по обоим сторонам его откуда-то выросло по серому волку, которые, тихо ворча, скалили белые зубы.
Никогда еще в своей скромной жизни Накпа не находился в таком безвыходном положении, как теперь. Более крупный волк шел на него спереди, а другой собирался напасть сзади. Но волки ошиблись в своих расчетах. Накпа с такой силой ударил передними и задними копытами, что более крупный волк отскочил, хромая, с разбитым бедром, а второму он нанес в пасть такую глубокую рану, что у него пропала всякая охота к нападению.
Вдали показался верхом на лошади индейский охотник, но Накпа не остановился. Он мчался дальше через густые, высокие заросли прибрежной травы. Малютки, поплакав, крепко заснули от истощения.
К закату солнца Накпа добежал до лагеря, где царило сильное волнение; мул был замечен уже издали, и дети и собаки громко возвещали его возвращение.
- Ху, ху! Накпа Уйко с близнецами снова здесь! Ху, ху! - кричали мужчины.
- Токи! Токи! - кричали женщины.
Прибежала сестра Уйко, находившаяся в лагере, и сняла малюток с тихо ржащего Накпы. Визиун, Желтая Женщина, и еще другая молодая мать нежно приложили малюток к груди и накормили их.
- Смотрите, стрела Кроу в седле! Был бой, бой! - воскликнул один из воинов.
- Спойте "Песнь Храброго Сердца" Длинноухому: он один убежал со своим грузом, он достоин носить орлиные перья! Посмотрите, у него стрела в седле и поранена шея; должно быть стрела задела его задние ноги! Нет, это волчьи зубы! Накпа преодолел много опасностей и спас жизнь двум детям вождя. Придет время, и они отомстят индейцам Кроу за этот день!
Так говорил старейшина, обращаясь к быстро собравшейся толпе индейцев. Появилась Визиун, неся орлиное перо и немного белой краски. Юноши тщательно отскребли грязь с Накпы, и так как у него были раны, то раскрашенные красным перья укрепили на гриве. Наружные части передних и задних ног они покрыли красной краской в знак признания его отважного бега. Затем глашатай обвел Накпу, под гром хвалебных песен о храбрости мула, вокруг лагеря, в пределах кольца палаток. Народ стоял у палаток и внимательно слушал. Дакоты радуются, когда верность и отвага находят признание и восхваляются всенародно.
На следующий день появились всадники с печальной вестью о происшедшем бое и о понесенных Сиу потерях. К вечеру приехала и Уйко. Лицо ее распухло от слез, а в знак траура она коротко обрезала свои прекрасные волосы; одежда ее была покрыта кровью и пылью. Шункаска пал в битве, и она думала, что ее дети попали в плен к Кроу. При въезде в лагерь она запела хвалебную песнь в честь своего храброго мужа. Подойдя к палатке своей сестры, она увидела Накпу, разукрашенного знаками отличия. А навстречу ей вышла Визиун с двумя ее мальчиками на руках.
- Митчинкшипи! Митчинкшипи! Мои сыночки! Мои сыночки! - вот все, что могла произнести бедная мать, падая без чувств с седла.
Упрямый Длинноухий не обманул ее доверия.

VII. ДЕВУШКА-ВОИН

Старый Анпету Шотошу, Серый День, на протяжении многих лет был самым лучшим рассказчиком и знатоком истории своего племени. От него я узнал о девушке-воине. В старые времена женщины редко принимали участие в войне. Бывало, правда, что иногда сражалась молодая девушка, последняя в своем роду, или вдова, потерявшая своего любимого супруга в бою. Такое участие женщин сильно поднимало мужество и энергию мужчин.
- Много-много лет тому назад, - так рассказывал старик, - племена Хункпапа и Пабакса разбили общий лагерь на широкой равнине к востоку от Священного Озера (озеро Девиса). Была середина лета, и все мы были счастливы, так как пищи было вдоволь: неисчислимые стада бизонов паслись на равнине.
Палатки были разбиты двумя большими кругами, и все пребывали в ожидании летних празднеств. Каждый день устраивались игры в мяч, танцы и другие увеселения и продолжались они до самой ночи... Увы! Где они, эти прекрасные празднества старых времен! - печально вздыхал старик.
Старшего вождя племени Хункпапа звали Тамакоче, или Его Страна. Он был добрым воином и охотником, великодушным, и гостеприимным хозяином, и народ его очень любил. Все три сына его погибли в бою, ибо отец их был так честолюбив, что они пренебрегали всякой опасностью и за это поплатились своей жизнью.
После смерти сыновей, единственной радостью и гордостью Тамакоче осталась его его красавица дочь Маката.
Много раз приходилось ей слышать от отца, когда они оставались вдвоем в палатке, о геройских подвигах ее братьев. Бывало, что она танцевала под его боевые песни, и еще ребенком полюбила войну. Девушка славилась своей красотой и скромностью, а также умом, и слух о ней достиг даже соседних племен. Но не хотелось ей выходить замуж. Хотелось ей доказать отцу, что у нее, девушки, сердце воина. И хотелось ей посетить могилы братьев, то есть отправиться в страну врагов.
Важнейшим событием в совместном лагере двух племен был Праздник Девушек, который устроила Маката. Праздничные одежды молодых девушек изготовлялись тогда из белой оленьей кожи и богато украшались пестрыми вышивками, мехом, вампумом и красной краской. Много красавиц было на этом празднестве среди молодых девушек, но всех краше и миловиднее была дочь Тамакоче.
Несколько видных воинов пробовали ухаживать за ней: двух из них старый вождь с удовольствием назвал бы своими зятьями, но Маката дала обет духам своих братьев отправиться в страну Кроу. До этого она не хотела выходить замуж.
Хе Дута, или Красный Рог, самый доблестный из воинов, испробовал все, чтобы покорить ее сердце. Он приносил ей ценные подарки и даже пытался использовать положение своего отца-вождя, чтобы получить от нее благосклонный ответ. Девушка оставалась, однако, равнодушной, хотя отец ее, по-видимому, желал этого союза.
Среди ее поклонников был и Уамбли Чкиула, или Маленький Орел. Он был сиротой, бедняком и без каких-либо боевых отличий. И так он мало выделялся, что никто не обращал на него никакого внимания. Но, по-видимому, он нравился Макате, хотя открыто она ничем не показывала своего расположения.
Однажды племя Пабакса решило напасть на Кроу, живших в устье Красной реки, притока Ассинибойна. Маката сейчас же спросила своих двоюродных братьев, кто из них идет в поход.
- Трое идут, - ответили они.
- Возьмите меня с собой! - попросила девушка. - У меня хороший конь, и я не буду вам помехой во время сражения. Я просто прошу, как родственница, как девушка, вашего покровительства в лагере.
- Если дядя Тамакоче позволит, пойдем: мы будем гордиться тем, что ты с нами, и ты будешь побуждать нас к храбрым поступкам, - ответили юноши.
Тогда девушка пошла к отцу просить разрешения.
- Я хочу, - сказала она, - увидеть могилы братьев; я возьму с собой их военные головные уборы и оружие и, по обычаю, накануне сражения, отдам их другим. Давно я собиралась это сделать - теперь пора.
В то время вождь уже был преклонных лет. Он сидел одиноко в своей палатке и вспоминал дни своей юности, когда он был выдающимся, всеми уважаемым воином. Молча выслушал он свою дочь, набил трубку, покурил и, наконец, ответил со слезами на глазах:
- Дочь моя, я старый человек: мне не справиться с моим сердцем, мне не удержаться от слез. Мои три сына, на которых я возлагал такие надежды, погибли; ты одна осталась у меня, ты - опора моей старости; ты храбрая, такая же храбрая, как твои братья. Боюсь я, что ты уйдешь и назад не вернешься; и все же, я не могу отказать тебе.
Затем старик запел военную песнь.
- Что случилось? - спрашивали входившие в палатку вождя индейцы. Вождь отвечал, что несколько юношей добровольно отправляются в поход, и что с ними пойдет дочь их вождя.
Поклонники Маката, конечно, пользовались каждым удобным случаем, чтобы ехать рядом с ней. По ночам она ставила свою небольшую палатку у костров ее двоюродных братьев и безбоязненно ложилась там спать. Внимательные к ней юноши приносили утром и вечером свежего мяса, но об ухаживании или любви во время военного похода не могло быть и речи. Они все относились к ней по-братски.
Через два дня, когда лагеря обоих племен встретились в долине, глашатай возвестил, что Маката тоже примет участие в походе. Этим хотели возбудить честолюбие и храбрость в воинах обоих племен, в особенности же в юных воинах, еще мало опытных в военных делах. Кое-кто из более пожилых воинов не одобрял участия девушки в этом предприятии.
- Она так же честолюбива, как и храбра, - говорили они между собой. - Она наверняка попадет в беду, юноши в отчаянии бросятся к ней на помощь, и за это кто-нибудь поплатится жизнью.
Но они очень любили Макату и ее отца и не хотели протестовать громко.
На третий день, посланные разведчики вернулись с известием, что Кроу, как это и предполагали, раскинули лагерь у слияния Миссури с Красной рекой. Там было все племя Кроу с тысячами прекрасных лошадей.
Великое волнение охватило лагерь Сиу, и предводители немедленно собрались на совет. Было решено напасть на врагов на другой день утром, на восходе солнца. Затем предводители постановили, что Маката, как в честь своего отца, так и за свое мужество, поведет с самого начала атаку, но как только Сиу встретятся с врагом лицом к лицу, она должна будет отступить. У Маката был один из лучших коней, и она не имела ни малейшего намерения отступать; но она этого, конечно, никому не сказала.
Накануне битвы каждый воин пел свою военную песню и, по обычаю старых времен, объявлял об особенном амулете своего рода, якобы охранявшем и защищавшем его и его родственников в сражении. Юноши старались превзойти один другого, рассказывая о тех подвигах, которые они совершат на следующий день. Среди этих хвастунов громко раздавался голос Хе Дуты. Все знали его как тщеславного, но все же храброго человека. Уамбли, находившийся в кучке молодежи, вел себя тихо и скромно, как подобает новичку. И вдруг громкий разговор оборвался.
- Тише! Тише! - прошептали в толпе. - Смотрите, вон девушка-воин.
И взоры всех обратились к Макате, которая одним только лассо управляла своим боевым конем.
Она прямо сидела в седле, богато украшенном бахромой и роскошными вышивками; на ней была ее лучшая одежда, а на голове убор отца из орлиных перьев. В руках она держала два головных убора своих братьев, усаженные орлиными перьями. Согласно обычаю, она объехала, распевая песнь, вокруг лагеря и затем, отыскав одного молодого воина, дала ему в знак особо почетного отличия, первый убор, который она держала в правой руке. Потом она подъехала к другому воину и отдала ему другой убор. Маката была действительно прекрасна, и, глядя на нее, даже у стариков разгоралась кровь.
На рассвете оба лагеря Сиу были готовы к нападению. Сиу ехали на своих лучших лошадях. Обнаженные торсы мужчин были раскрашены так, как это принято у индейцев, отправляющихся в поход. На боку висели полные колчаны, и каждый всадник держал наготове дубовый лук.
Юноша, обладавший самым лучшим голосом, должен был дать знак к нападению - один продолжительный резкий крик. Это было подражание крику серого волка, который, прежде чем броситься на врага, издает продолжительный вой.
- У-у-у-у! - раздалось, наконец, в лагере.
Когда этот крик смолк, пятьсот мощных мужских голосов откликнулись на него, и в ту же минуту Маката ринулась на своем гордом коне в долину с быстротой стрелы, выпущенной из лука. Это было величественное зрелище - я никогда больше не видел ничего подобного.
Глаза старика загорелись при этих словах, и его согнутые члены снова выпрямились.
- Белая оленья одежда девушки, - продолжал он, - была украшена оленьими зубами и хвостиками горностая. Ее длинные черные волосы и убор из орлиных перьев развевался по ветру. В одной руке она держала длинную палку для "ку", украшенную орлиными перьями. Она неслась так впереди всех.
Когда наши воины подъехали к вражескому лагерю, в ясном утреннем воздухе раздались боевые призывы мужчин и полные ужаса и страха крики женщин и детей. Мы бросились в нападение на широкой равнине, и Кроу с криком ринулись отбивать нас. Они не остались в долгу за наше неожиданное нападение, и так как они значительно превосходили нас численно, то стали сильно напирать на нас.
Завязался бой, упорный и тяжелый. К вечеру враг сам перешел в нападение. Многие из наших совершенно обессилили. Нам пришлось отступить с большими потерями. Воины племени Пабакса удирали, как женщины, но зато воины Тамакоче храбро сражались, пока не выбились из сил.
Маката не отставала от своих. "Назад! Назад!" - кричали ей, но она не обращала внимания на эти крики. У нее не было никакого оружия, кроме длинной палки для "ку", но, хваля и воодушевляя мужчин, она толкала их на геройские и смелые подвиги.
Скоро Кроу стали вытеснять Сиу с такой силой, что последним пришлось оставить поле битвы. Маката тоже хотела уехать со своими, но ее конь сильно устал, и она начала отставать. Почти все ее поклонники быстро проскакали мимо нее, стараясь спасти собственные жизни. Лишь немногие остались драться, чтобы прикрыть отступавших товарищей. Хе Дута поровнялся с девушкой. Его конь еще не устал, и он мог бы посадить ее к себе за спину, но, проносясь мимо Макаты, он даже не взглянул на нее.
Маката не сказала ни слова и только посмотрела ему вслед. А ведь этот человек сильнее всех клялся ей в любви! Неужели ей суждено умереть?
Следом за ним подъехал Уамбли. Он был цел и невредим и радостно улыбался ей.
- Садись на моего коня, а я останусь и буду драться еще! - закричал он ей.
Маката посмотрела на него и отрицательно покачала головой, но он соскочил с седла, посадил девушку на своего коня и дал ему такого пинка, что тот во весь опор понесся к лагерю Сиу. Затем он взял усталого коня Макаты под уздцы и вернулся к сражавшимся товарищам.
Сиу привели свежих верховых коней, вернулись на поле битвы и на закате солнца одержали победу над врагом. Уамбли был одним из первых смельчаков, которые пронеслись по лагерю Кроу, наводя ужас и страх. Потом рассказывали, что в сражении Уамбли совсем преобразился: никто бы не узнал в нем прежнего скромного и робкого юношу.
После этой великой битвы, воинственное племя Кроу было оттеснено с Миссури. Оно нашло себе новую родину на р.Йеллоустон, в горах Бигхорн. Но много наших пало в этой битве, и среди них был и Уамбли.
Зашло солнце. Сиу собрались вокруг костра, рассказывая о геройских подвигах и восхваляя павших храбрецов. Затем они затянули песни в честь умерших. Скорбь и печаль о потерях смешались с радостью одержанной победы.
- Тише! Слушайте! - пение и плач внезапно стихают в обоих лагерях, и слышен только один голос - женский. Появляется Маката, в одежде без всяких украшений, с коротко подрезанной бахромой; она босая, волосы ее тоже обрезаны, так же коротко подрезаны и хвост и грива ее лошади. Маката печалится, как вдова.
Громко плача, она объявляет всем, что она вдова Уамбли, хотя никогда не была его женой.
- Он своей жизнью спас честь моего рода и мою жизнь, - сказала она. - Вот это был настоящий мужчина!
- И это было верно! - прибавил старик.
- Хо! Хо! - кричали старые воины, а молодые поклонники Макаты изумленно посматривали и молчали.
Девушка-воин дожила до глубокой старости, но осталась верна своему обету. Она не вышла замуж, и все знали ее только под именем вдовы Уамбли.

 

ЧАСТЬ II. ВОИН

I. ЛЮБОВЬ ТАТОКАЛЫ

1

На крутом обрыве, на самой вершине Орлиной скалы, стоял одиноко и неподвижно, как орел, какой-то человек. Люди из лагеря видели его, но никто не смотрел на него долгое время. Все со страхом отворачивали глаза, так как скала, возвышающаяся над равниной, была головокружительной высоты. Неподвижно, как привидение, стоял молодой воин, а над ним клубились тучи.
Это бы Татокала, или Антилопа. Он постился и ждал знака Великой Тайны. Это был первый шаг на жизненном пути молодого честолюбивого Сиу, жаждавшего военных подвигов и славы.
Юноша Татокала пользовался уважением среди диких Сиу; он охотился для своего племени, а не из личной корысти. У костра его голос звучал тихо и скромно, но он был ужасен в пылу битвы. Вот что говорили про Татокалу. И чем дальше раздумывал он в одиночестве о Великой Тайне, тем мягче и скромнее становился, но тем сильнее росли его отвага и мужество. Татокала считался безукоризненным сыном и охотником: ведь он уже выдержал серьезное испытание - уложил бизона двумя стрелами.
Спустя несколько недель, утром, в разгаре лета, когда почти все обитатели палаток сидели на воздухе и подкреплялись пищей, раздался мощный голос глашатая, далеко разносившийся по поросшим елями высотам и зеленым долинам.
- Слушайте! Слушайте, о, воины! - громко кричал он. - Совет постановил, что четыре юноши должны пойти на разведку к западу от лагеря для защиты нашего племени.
Все напряженно выжидали имен выбранных воинов, и снова раздался голос:
- Татокала, Татокала, выбор пал на тебя!..
Четыре выбранных юноши вскоре подошли к костру старейшин. Они поклялись исполнить свой долг, сделали с благоговением несколько затяжек из трубки, и старейшина совета, старый, всеми почитаемый вождь, сказал им, в чем будет заключаться их задача.
Отряд воинов проводил их. Воины пели, согласно старому обычаю, Песнь Храброго Сердца, после чего четверо разведчиков неслышно исчезли в лесу.
Обязанности разведчиков были очень тяжелы и опасны. Им пришлось действовать на вражеской территории, и в предгорьях Бигхорн враги то и дело отрезали им путь.
Часа два или три Татокала быстро бежал; но для того, чтобы добраться до вершины горы, маячившей вдали в синей дымке тумана, ему предстояло преодолеть несколько глубоких ущелий и пройти по трудному каменистому пути в долине.
"Я поднимусь на вершину Медвежьего Сердца, - сказал про себя Татокала. - Если я заберусь туда и потом вернусь с донесением в лагерь, это будет уже подвиг."
Смело разглядывал он раскинувшуюся перед ним местность. Вдруг он застыл на месте, бесшумно склонился и стал пристально разглядывать какой-то двигавшийся предмет. Он заметил, что за ним наблюдали из укромного места. Враг обнаружил его присутствие! Пригнувшись к земле, он стал сползать в небольшое ущелье. У русла ручья на него выскочил большой серый волк.
Это было очень кстати. Он испустил крик, издаваемый серыми волками в минуту смертельной опасности, выждал несколько секунд, повторил крик снова и затем бросился бежать вдоль реки.
- Вот он! Вот он! - шептали враги, натянув луки.
Волк легкой рысцой приближался к ним. Когда животное показалось на открытом месте, они увидели, что это был всего лишь волк, - одже! - только волк! Воины племени Юта смущенно переглянулись.
- Да нет же! Это был человек! - воскликнул предводитель Ютов. - Ведь перед тем, как послать разведчиков к Сиу, мы молились богу войны и просили его, чтобы он помог нам отыскать их лагерь. Нет, тут какая-то тайна, тут волшебство! Это был или заколдованный Сиу или же мы не знаем всех их уверток!
С громким военным кличем пустили они стрелы. Волк взвыл и пал мертвым. Юты подбежали к нему, рассмотрели его и убедились, что это был настоящий волк.
- Или это великий шаман или же воин Сиу обманул нас, - сказали Юты.
Благодаря этому эпизоду с волком, они довольно долго не замечали Татокалы, который бежал вдоль реки и вскоре выбежал на широкую равнину. Для него было бы безопаснее спрятаться где-нибудь до наступления темноты, но к этому времени Юты добрались бы уже до лагеря Сиу, а последние не были подготовлены к встрече с врагом. Татокале пришлось показаться врагам. Теперь следовало бежать быстро; Татокала, правда, был выдающимся бегуном, но зато у Ютов были кони.
- Смерть Сиу, который так обманул нас! - воскликнул их вождь. - Вперед, друзья, не допустим, чтобы он рассказывал об этой шутке своим у костра!
Татокала бежал прямо к Орлиной Скале, с вершины которой ясно можно было видеть лагерь. Он бежал быстро уже целый день, но это было ничто в сравнении с тем, как он несся теперь!
"Я первым взберусь на вершину, если только у лошадей Ютов нет крыльев," - подумал он.
Оглянувшись, Татокала увидел пять всадников. Он внимательно осмотрел свой лук и стрелы.
- Все в порядке, - пробормотал он.
Татокала уже слышал крики врагов, но он был уже у подножия скалы. Лошади Ютов не могли взобраться на крутую скалу, и всадникам пришлось спешиться. Как дикий зверек, перепрыгивал Сиу со скалы на скалу, а преследователи с воем м криком приближались к нему, добежав до него почти на расстояние выстрела. Но Сиу удалось добраться до вершины. Там он спрятался между двумя большими камнями и начал маленьким зеркалом посылать сигналы в свой лагерь, раскинутый внизу в долине. Долгое время его сигналы оставались незамеченными, а Юты все приближались и приближались, и много стрел пролетало над его головой. Временами Татокала отвечал на выстрелы, желая показать, что Юты имели дело не с ребенком или старой бабой, а с воином, храбрым, как медведь, которого загнали в тупик охотники.
Как только Юты увидели Татокалу, они сейчас же послали гонца к своим за подкреплением. Но Татокала не знал этого, и был по-прежнему мужествен и силен духом. Время от времени он посылал зеркальцем сигналы в свой лагерь. Наконец, в ответ показался слабый белый свет.
Когда солнце стало склоняться к западу, воин, теснимый врагами, увидел, что с северо-запада приближается большая группа всадников. Это были Юты! Татокала зорко вглядывался в лагерь Сиу: что-то двигалось по равнине, приближаясь к подножию горы.
Его тревожный сигнал был замечен в лагере после обеда; Сиу заволновались, так как лишь несколько мужчин возвратилось со своей обычной охоты. Но к вечеру воины стали собираться в лагерь; они сейчас же вскочили на своих лучших лошадей и, крича и распевая песни, понеслись навстречу врагам. Подъехав к знакомым скалам, они заметили врагов, притаившихся в большом числе за отвесно свешивавшимися большими камнями и разбросанными в разных местах кедрами.
Татокала давно уже израсходовал весь свой запас стрел и теперь собирал вражеские стрелы, чтобы пускать их в своих преследователей. Улучшив момент, когда их внимание было на миг отвлечено внезапным приближением Сиу, он выскочил из своей засады. В благодарность за свое спасение, он воздел руки к небу, а друзья восторженными криками восхваляли его поступок.
Оба племени храбро сражались. Но, в конце концов, Ютам пришлось отступить. Сиу яростно преследовали их. Татокала, гордо выпрямившись, стоял на скале, защищавшей его от врагов, и громко кричал и выл от радости. Его друзья тоже радостно кричали, и эхо разносило далеко между скалами победоносные крики и славу отважного героя.
В лагере Сиу у Потерянной Воды происходило празднование победы; Сиу ликовали, пели, танцевали, но к радостным крикам иногда примешивались жалобные стоны и плач, так как не один Сиу лежал мертвым между скалами. Но имя Татокалы было неразрывно связано с Орлиной Скалой.
- Он имеет теперь право носить убор из орлиных перьев, - сказал один юноша. - Но он очень скромный и не принимает участия в танцах со скальпами. Мне кажется, что он еще ни разу не разговаривал ни с одной девушкой.
- Да, я не слышал, чтобы он искал расположения какой-нибудь девушки, - заметил другой юноша. - А что бы только не дали иные родители за то, чтобы он обратил внимание на их дочь! Но он хочет до женитьбы проделать еще несколько военных походов.
Старый отец Татокалы Желтое Солнце принимал после обеда посетителей, поздравлявших его с храбрым сыном. Много стариков пришло в его палатку покурить с ним трубку. Хозяин был глубоко счастлив: как человек простой и мало кому известный, он до тех пор не испытывал, что значит пользоваться общим вниманием и любовью.
Наутро вся молодежь лагеря двинулась в одном направлении. Все были одеты в лучшие одежды, и даже юркие лошади были богато разукрашены, чтобы удовлетворить эстетическое чувство ехавших на них юных воинов.
- Уг! Талута, Красивая Лань, устраивает "праздник девушек". Она самая красивая из всех девушек Хункпапа! - воскликнул кто-то.
Талута была, действительно, прелестной девушкой. Она участвовала уже в пяти "праздниках девушек", и ее соплеменники относились к ней с большим уважением за ее скромность и целомудрие.
Круг девушек сомкнулся. Круг старых женщин, стоявших за ними, был почти так же живописен, но женщины держали себя, разумеется, с гораздо большим достоинством. Естественными покровительницами юных девушек считались не матери, а бабушки, и старушкам воздавалось за это много чести, в особенности при каких-либо общественных торжествах. Старая Уишауи обнаруживала большое беспокойство, так как Красное Солнце, ее питомица, несколько легкомысленная девушка, имела много поклонников; старушка то и дело одергивала свое платье и поправляла ожерелье. Она боялась, как бы не вышло с ее внучкой чего-нибудь неприятного. Да и некоторые из других старушек болели душой за своих питомиц.
Лагерная охрана поддерживала образцовый порядок. Члены ее были очень пестро раскрашены и украшены орлиными перьями. В руках они держали длинные прутья. На головах их коней были шкуры диких животных, что придавало скакунам ужасный вид.
Разодетые и разукрашенные юноши образовали внешний круг собрания. Некоторые, не желая быть узнанными, натягивали одеяла на голову и нерешительно толпились в стороне. Среди них был и Татокала со своим двоюродным братом, Красным Орлом.
- Уиу! Уиу! - раздался далеко разнесшийся в воздухе крик охранников, возвестивший о начале празднества. Согласно обычаю, посреди кольца, образуемого девушками, ставили конусообразный красный камень, окруженный воткнутыми в землю стрелами. На этот раз в землю было воткнуто пять стрел в знак того, что Талута дала уже пять "праздников девушек". Каждая девушка должна была рукой коснуться камня в доказательство своего добронравия и добродетели, а затем притронуться до стольких стрел, сколько она сама дала "праздников девушек".
Первой вышла Талута. Когда она стояла у священного камня, она казалась присутствующим воплощением грации и скромности. Одежда была украшена на швах длинной бахромой и вышивкой из синих и белых бус, спускавшейся с плеч и груди почти до пояса. Блестящие черные волосы были заплетены в две косы, свешивавшиеся на грудь. Она произнесла клятву девушки. Во всех ее движениях сквозили прирожденное достоинство и благородство. За ней к камню стали подходить другие девушки.
По окончании праздника, Татокала и его двоюродный брат ушли последними. Татокала следил за каждым движением Талуты и ушел домой только после того, как она скрылась из виду.
По обычаю нашего племени, юноша мог сам представиться молодой девушке; сестра юноши тоже могла представить брата своей подруге. У Татокалы не было сестры, которая могла бы помочь ему в этом деле, да если бы и была, он никогда не обратился бы к ней за помощью. Он не чувствовал под собой твердой почвы в этом новом для него деле, и поэтому ни за что на свете не выдал бы никому своей тайны. Вот, если бы надо было выследить дичь или Оджибве - о, он рассмеялся бы при мысли, что это может ему не удаться.
На другой день Татокала встал очень рано и тщательно принарядился. Он одел свою лучшую кожаную рубаху и красивую бизонью накидку, перебросил вышитый колчан через плечо и отправился в лес... Куда? - он не знал и сам.
"Что делать?" - думал он. Его отец был простого происхождения, а он сам, как скромный человек, был не очень высокого мнения о своих подвигах. Подумав, он решил отправиться в какой-нибудь большой поход, чтобы забыть Талуту.
Вдруг прозвенел веселый девичий смех. Самообладание сразу покинуло Татокалу и он стоял в недоумении и смотрел, куда бы ему скрыться. Девушки не знали, что вблизи кто-то есть, и весело болтали и смеялись. Подруга Талуты остановилась у кустов малины, а сама Талута отправилась дальше. Выйдя на лужайку, она вдруг увидела перед собой Татокалу в праздничной одежде. Девушка скромно потупила взор.
К счастью, обычай племени Сиу разрешает юношам, делающим предложение девушке, набросить одеяло на голову. И Татокала, закрыв лицо одеялом, дрожащими руками сделал знак девушке.
Дикий краснокожий просто и без всяких церемоний приступает к делу. Пылкие слова любви полились с уст юного воина.
- Духи ведут меня по пути к счастью. Быть может тебе покажется странным, что я здесь, случайно встретив тебя, говорю о моей любви. С тех пор, как я увидел тебя на "празднике девушек", я много думал о тебе. Хочет Талута стать женой Татокалы? Мокасины, которые она ему сделает, принесут ему счастье при преследовании дичи и врага. Подумай над моим предложением, и прошу тебя, девушка, пусть о нашей встрече пока не знает никто, кроме птиц в небе.
Талута слушала Татокалу, скромно стоя рядом и не говоря ни слова. Ее платье из оленьей кожи, богато украшенное бахромой, красиво ниспадало с ее фигуры, напоминая длинные свешивающиеся листья ивы, а обе ее черные косы были переплетены нанизанными на шнурки копытцами диких животных и раковинами. Легкий румянец оживлял ее смуглую кожу; черные глаза смотрели спокойно и мягко, но в них горел особый, свойственный диким, пылкий блеск.
- Ты не потребуешь сейчас от меня ответа, - мягко, не глядя на юношу, ответила девушка. - Твои речи поразили меня: я не думала, что встречу здесь кого-нибудь. Твою последнюю просьбу я исполню. Только птицы могут разболтать о нашей встрече, если только моя двоюродная сестра, которая стоит неподалеку в кустах, не видела, как мы с тобой говорили. - Она легко вспрыгнула на свою лошадь и исчезла между разбросанными по равнине кедрами.
Между первой и второй встречей молодых людей прошел целый месяц.
В этом был виноват только Татокала. Он ходил с мрачными думами и не отваживался на решительный шаг. Временами он жалел, что сделал предложение так порывисто. И вот, надеясь развеять свою тоску в походах и битвах, он заявил вождю Кангипе, Вороньей Голове, что хочет отправиться с ним в поход в страну Ютов.
Согласно древнему обычаю Сиу, юные воины до выступления в поход постились, молились, подвергались очищающему действию в палатке потения и спрашивали совета духов.
Наступил последний вечер. Татокала поднялся на холм, находившийся за лагерем, что бы там помолиться. Вдруг в полумраке он увидел Талуту, которая вела свою лошадь по узкому ущелью. Никогда не казалось она ему краше, чем в эту минуту!
- Хо! - поздоровался он с ней. В ответ, она робко засмеялась.
- Как долго мы с тобой не виделись, - сказала Татокала.
- Тебя, должно быть, нисколько не интересовал мой ответ, - ответила девушка.
- Не могу ничего привести в свое оправдание, - мягко проговорил Татокала, - но я надеюсь на твое великодушие. Я долго страдал, и ты поймешь, почему я избегал тебя. Я готовился к бою. На рассвете мы трогаемся в поход против Ютов. Вот уже десять дней, как я ежедневно бываю в палатке потения, и пощусь десять ночей.
Талута прекрасно знала, что в таких случаях воин не имеет права приближаться не только к чужим женщинам, но даже и к собственной жене.
- Умоляю тебя, будь моей женой! - сказал Татокала. - Можешь ли ты теперь дать мне ответ?
- Ответ я передала тебе сегодня через твою бабушку, - нежным голосом ответила девушка.
- Скажи же, скажи! - настаивал юноша.
- Все хорошо, не бойся, - прошептала она.
- Я дал обет, я молился, я подвергал себя очищениям. Я не могу не участвовать в этом походе, но я знаю, - прибавил он, после некоторого перерыва, - что буду счастлив. Моя бабушка передаст тебе знак моей любви. О, возлюбленная моя! Смотри каждый вечер на большую звезду, - я буду тоже смотреть на нее, тогда мы будем вместе созерцать ее. Хотя мы будем в разлуке, но наши души будут вместе!
Луна поднялась из-за холмов, освещая своим холодным светом обоих влюбленных, которые стояли, охваченные любовной тоской и не смея приблизиться друг к другу. Воин заставил себя подняться на гору и даже не оглянулся, даже не помахал рукой девушке, а та поспешила домой. Еще несколько минут тому назад, она мечтала о том, как она осчастливит своего милого. Девушка рисовала в своих грезах белую палатку, раскинутую на девственной лужайке, окруженной высокими горами. Тут же пасется ее лошадь, а она готовит еду для своего любимого. Его внезапный отъезд разрушил все ее мечты.
- Он слишком храбр, он не долго проживет, - в каком-то смутном предчувствии прошептала она.
Несколько часов все было тихо, но вот, как раз на рассвете, раздались военные песни: то воины двинулись в поход. Татокала спозаранку был на месте сбора; с тяжелым сердцем отправлялся он против врагов; он помнил, как опечалилась его милая, узнав о его внезапном отъезде. Его единственным утешением была пара мокасин, вышитая ее руками; он вез ее в своем походном вьюке. Татокала не видел еще их, так как прощальные подарки можно было рассматривать только при всех в первый вечер похода, при свете лагерного костра.
В лагере загорелись костры, воины окончили вечернюю еду, и глашатай возвестил о начале ночных развлечений. Татокала должен был первым открыть свой сверток. Когда смущенный юноша вынул пару великолепно расшитых мокасин - обычное приношение любви - раздался громкий смех. Татокала был новичком в любовных делах, а в таких случаях воины безжалостно подшучивали над неопытными юношами: ведь никто не мог сказать, что эти веселые минуты когда-либо повторятся!
Страна Ютов находилась довольно далеко, и когда Сиу вступили в нее, загорелось жестокое сражение. Оба племени бились не на жизнь, а на смерть, и с обеих сторон был большой урон. Татокала проявлял чудеса храбрости. Возвращаясь домой, он все время видел перед собой прекрасный лик Талуты, и быстро поехал вперед, желая скорее встретиться с ней. Он уже пересек ручей Диких Коней.
Черные Холмы возвышались к северо-востоку, а к северу громоздились громады Бигхорн.
- Ну вот, теперь я настоящий мужчина, и я женюсь, - сказал он самому себе.
Наконец он добрался до вершины горы, с которой был виден лагерь, но увы, от лагеря не осталось и следа... На зеленой равнине сверкала своей белизной одинокая белая палатка, которую почти замыкал крутой изгиб Реки Дремучих Лесов. Необъяснимое беспокойство охватило его сердце, и он, ударив коня по бокам, пустил его в галоп.
Татокала понял, что означала эта одинокая палатка - это была могила.
У живших в прериях племен существовал обычай ставить покойникам новую белую палатку. Мертвеца клали в полном облачении на особого рода помост из лучшей кожи и окружали самыми дорогими предметами домашнего обихода. Когда Татокала подъехал к густому плетню, окружавшему палатку, его беспокойство еще более возросло. Одиноко стояла палатка на покинутом месте лагеря. Татокала яростно понукал своего усталого коня. Наконец он спешился и побежал ко входу. На миг он остановился; при мысли, что он может осквернить могилу, по его телу пробежала дрожь.
- Нет, я должен ее видеть, я должен! - громко сказал он и, в порыве отчаяния, раздвинул усаженный шипами плетень и открыл вход в палатку.

2

В просторной белой палатке, служившей одновременно и памятником и могилой, лежало прекрасное тело Талуты. Труп нисколько не разложился, и девушка, одетая в праздничный наряд и окруженная домашней утварью, была очень красива; казалось, что она спит.
Громко плача, смотрел ее возлюбленный на дорогое неподвижное лицо.
О, если бы я это знал, когда был на земле Ютов, тебе не пришлось бы одной идти в Страну Духов!
Затем Татокала вышел и стал около палатки, исполненный скорби и печали. Его боевой конь пасся неподалеку и тихо заржал, желая обратить на себя внимание своего хозяина, так как ему уже стало скучно. Татокала очнулся от своего мрачного раздумья. Солнце стояло над западными холмами. Горло пересохло у печального воина, пот градом лился по его щекам, но он весь горел страстным желанием еще раз взглянуть на неподвижное милое лицо своей возлюбленной.
Он развел небольшой костер и сжег несколько кедровых орехов и душистой травы. Затем он окурил себя, чтобы не оскорбить духа Талуты своим человеческим запахом и получить от него знак. Он снял всю свою одежду, кроме набедренной повязки. Длинные волосы висели распущенными прядями по его плечам, прикрывая верхнюю часть его стройного тела. Он стоял, напевая жалобную песнь, сочиненную им в честь покойницы. Временами он останавливался, со страхом прислушиваясь, не дает ли дух о себе весточки, но только волки прерий дико завывали ему в ответ. Через некоторое время он в изнеможении упал на землю и заснул. Во сне он услышал голос:
- Не печалься обо мне, друг мой! Войди в мою палатку и отведай от моей еды!
Татокала на миг затрепетал от страха, но затем смело вошел в палатку. Посредине ее весело трещал огонь. Перед Талутой стоял горшок с вареным бизоньим мясом. От него шел вкусный запах, но Татокала не решался притронуться к еде.
- Не бойся, милый! - раздался голос. - Поешь, и тебе будет хорошо.
Девушка была совсем как живая. Богато разукрашенная, сидела она на своем ложе и была приветливой и доброй. Юноша ел молча, не подымая глаз на духа.
- Хо, милая, - сказал он, по обычаю, возвращая посуду.
Несколько минут оба молчали. Татокала смотрел неподвижным взглядом на тлеющий пепел.
- Будь добрым, - заговорила, наконец, Талута. - Ты встретишь моего духа-двойника. Он будет любить тебя так же, как я любила тебя, и ты привяжешься к нему так же, как ты привязался ко мне. Мы дали эту клятву прежде, чем появиться на свет.
У Сиу было распространено представление о духе-двойнике.
- Хо, да! - серьезно и с достоинством ответил воин.
Он чувствовал глубокое уважение к духу и не решался поднять на него глаза.
- Не плачь, милый, не плачь, - нежным голосом проговорила Талута.
- В этот миг Татокала проснулся у палатки. Его члены затекли, было холодно, но он не чувствовал ни слабости, ни голода. Он набил свою трубку, предложил ее духам, а затем закурил сам. Потом, освеженный, он с большой неохотой покинул священное место. Другие воины приехали к стоянке старого лагеря позднее, увидели палатку, воздвигнутую над могилой, но, не задерживаясь, отправились дальше. Они ехали по следам своих соплеменников и добрались до нового лагеря. Хотя у них были потери, но они считали себя победителями и оповестили об этом громкими песнями. Их соплеменники выехали им навстречу, и в числе первых, встретивших воинов, был отец Татокалы. Он узнал, что его сын отличился в бою, и что имя его не упоминалось среди имен павших героев.
- Но где же он? - не скрывая беспокойства спросил старик.
- Он уехал от нас три дня тому назад. Он хотел опередить всех, - ответили ему.
- Но он не приехал ко мне! - в волнении воскликнул Желтое Солнце.
Старик вернулся в свою палатку и утешился, насколько мог, трубкой.
Солнце скрылось за холмами, а старик все еще сидел в своей палатке и неподвижно смотрел на тлеющий пепел. Но что это? Он услышал конский топот.
- Хо, отец! - раздался приветственный возглас.
- Сын мой! Сын мой! - отвечал старик, захлебываясь от радости. Затем он побежал ко входу в палатку и запел хвалебную песнь в честь сына, закончив ее таким воинственным возгласом, какого он ни разу не издавал со времен своей юности.
И снова в лагере полились победные песни, начались танцы, и совет старейшин присудил Татокале право носить головной убор из орлиных перьев.
Когда Татокале сообщили об этой чести, он остался таким же спокойным и равнодушным, как раньше.
- Вот чудак-то! - прошептали некоторые юноши, с завистью наблюдавшие все происшедшее.
Татокала был совершенно подавлен. Только его старая бабушка знала причину его тоски. Он не принимал участия ни в одном празднестве, между тем как его семья, а в особенности старый Желтое Солнце, были наверху блаженства.
Однажды, прохладным октябрьским утром, когда семья насыщалась вареным бизоньим мясом, из палатки старейшин раздался троекратный бой большого барабана.
Старик Желтое Солнце оставил свою деревянную чашку.
- Ах, сын мой, вожди хотят о чем-то оповестить нас! Быть может они снова созывают воинов. Ах, только бы не война! Я старею. Я так радовался твоим успехам на поле брани. Мне так приятно слышать твое имя, произносимое с уважением. Если ты снова уйдешь на войну, я уже не смогу принимать участия в празднествах. Кажется мне, что ты больше не вернешься.
Юные воины уже двинулись к палатке старейшин.
- Отец, - сказал, наконец, Татокала, - не подобает мне оставаться дома, когда другие уходят.
- Хо, - проговорил старик, глубоко вздохнув, в знак согласия с сыном.
- Пятьсот воинов решили двинуться в путь с пророком войны против трех союзных племен, - с воодушевлением рассказывал Татокала, вернувшись домой. Давно уже не видели его в таком настроении.
С тех пор, как Татокала получил право носить убор из орлиных перьев, отец не жалел для него ни времени, ни своих скудных средств. Он обменял свои самые ценные вещи на орлиные перья и собственными руками сделал сыну этот убор.
- Впервые ты надеваешь украшение из орлиных перьев, - сказал старик, передавая его сыну. - Ты первый в нашей семье, после многих поколений, завоевал себе право носить его. Я горжусь тобой, сын мой!
- Хо, хо, отец, - ответил Татокала. - Но это отличие обязывает меня к храбрости, - глубоко вздохнув, прибавил он.
- Вот этого я и боюсь, сын мой! Сколько юношей поплатились своей жизнью за свое тщеславие и желание показать свою храбрость и отвагу!
Так как воины вскоре выступали в поход, то немедленно начались прощальные торжества. Верхом на своих любимых конях ездили они группами по внутреннему кольцу лагеря, распевая военные песни. Весь народ высыпал из палаток и, сидя на корточках на земле, в лучших одеждах, внимательно наблюдал и слушал отъезжающих. Красивые девушки пользовались последним случаем увидеть своих милых - быть может, им никогда уже больше не придется встретиться с ними. То тут, то там старик затягивал благодарственную песню, показывая этим, что в походе участвует новичок. Родственники новичков, перед отправлением их в поход, обыкновенно одаривали бедных и стариков.
С наступлением ночи к звукам песен стали примешиваться незамысловатые мелодии свирели. Это означало прощание любящих. Юные воины, одетые в лучшие одежды, жалобно играли на свирели у палаток своих возлюбленных.
Около полуночи пятьсот воинов Сиу, цвет племени, двинулись в поход против заклятого врага. Татокала был в прекрасном настроении духа. Желая похвастаться перед врагами, он надел свой убор из орлиных перьев. Он сразу бросался в глаза, как один из самых выдающихся воинов своего племени; на него, вероятно, возложат какую-нибудь особенно трудную задачу, и он может рассчитывать на новую славу, на новые отличия.
Через пять дней Сиу разбили свой лагерь на расстоянии одного дня пути от постоянных поселений союзных племен: Арикара, Манданов и Хидатса. Двум воинам - Татокале и Уамбли Чинче (Молодому Орлу) - вождь племени приказал ночью отправиться в главное расположение врага и высмотреть его. Сиу предполагали, что большинство неприятельских охотников находится уже в своих зимних домах и что, в таком случае, придется иметь дело с довольно многочисленным врагом. Воины предвкушали бой, который должен был вплести новые подвиги в старые боевые предания.
Оба воина быстро, изо всех сил, скакали к лагерю врага. Ночь благоприятствовала им: было полнолуние, и лишь временами луна застилалась небольшими облаками, бросавшими на землю длинные тени.
Незамеченными, они подъехали довольно близко к хижинам врага, там они спешились, прилегли на землю и стали внимательно наблюдать неприятельских воинов, так как Татокала придумал смелый план - пробраться во вражескую деревню и смешаться с толпой ее обитателей. Оба Сиу внимательно прислушивались даже к взвизгиваниям и любовным возгласам врагов, ибо, кто знает, быть может и им, разведчикам, придется подражать этим крикам.
Хотя в различных частях деревни происходили оживленные собеседования, но враг был настороже. Жилища его были сделаны из переплетенных прутьев, покрытых землей, и находились наполовину под почвой. У землянок, стоявших с краю, находились боевые кони - на случай внезапного нападения.
Как раз в тот момент, когда большое облако, покрыв луну, затенило почти весь лагерь, в одной из самых больших землянок раздались удары большого барабана. Разведчики, заметившие способ ношения одеял, вражеского племени, натянули на голову свои собственные и спокойно пошли на зов барабана.
Подойдя ближе, они внимательно осмотрелись, но никто не обращал на них внимания, и они, успокоившись, подошли вместе с группой юношей к скрытой наполовину под землей хижине и через щели заглянули внутрь. В ней собралось много гостей. Среди приглашенных находились многие выдающиеся воины, и каждый из них хвастался своими подвигами против Сиу. Татокала с трудом удерживался от желания всадить стрелу в того или иного храброго рассказчика.
Затем оба разведчика стали бродить по деревне. Высмотрев ее положение, сосчитав, сколько в ней жилищ, и узнав все, что им было надо, они старались улучить удобный момент, чтобы скрыться незамеченными. У одной большой палатки они увидели группу юношей. Татокала, охваченный любопытством, заглянул в палатку: с его уст сорвался слабый крик удивления, и он тотчас же отшатнулся.
- Что случилось? - спросил Татокалу его спутник, но не получил никакого ответа.
Это была, по-видимому, палатка вождя. Семья была занята обычными делами, и яркий свет очага освещал милое лицо девушки.
- Бежим, друг мой: большое облако снова накатывается на луну,- заторопил Уамбли. Но Татокала стоял в какой-то нерешительности, затем снова бросился к палатке и заглянул в нее. Там сидела его возлюбленная, снова принявшая человеческий образ! На ней было платье из оленьей кожи, расшитое блестящими зубами вапити.
Скромно склонившись над своим вышиванием, она была полным подобием Талуты.
Татокале и Уамбли удалось незаметно скрыться из деревни, и они бросились к тому месту, где были спрятаны их кони. Татокала послал Уамбли вперед и велел ему передать своим, что он сам остается в деревне, чтобы высмотреть, с какой стороны будет удобнее всего произвести нападение.
Оставшись один, он стал думать, что ему делать. Он решил во что бы то ни стало увидеть еще раз девушку до рассвете. Это было смелое предприятие! Но Татокала помнил свой разговор с духом Талуты и ее слова об обещанной ему встрече с двойником.
Он обогнул плетень и выбрал такое место, откуда был виден весь лагерь. К этому времени уже смолкли бой большого барабана и веселые крики молодежи. Деревня, по-видимому, заснула. Луна светила ярко, и Татокала пошел прямо к палатке девушки. При его приближении несколько собак залаяло, но Татокала сумел заставить их замолчать, сделав то же, что делают в подобных случаях сами Арикара. Татокала тихо приподнял одеяло над входом в палатку вождя. Он увидел в середине догорающий огонь, а вокруг него членов семьи, спокойно спавших на своих местах. Девушка спала против входа, в том месте, где она сидела вечером.
Сильно забилось сердце юноши. Быстро посмотрел он направо и налево - все было тихо и неподвижно. Тогда он натянул себе одеяло на голову, как это принято у юношей, делающих предложение, и тихо вошел в хижину.
Девушка прилежно вышивала весь вечер, а потом легла спать. Она видела во сне свою сестру-близнеца, которая появлялась ей уже в сновидениях, в особенности перед какими-нибудь важными событиями ее жизни.
На этот раз,- грезилось ей,- она пришла с красивым юношей другого племени и сказала: "Сестра, я привела тебе Сиу, пусть он будет твоим мужем!"
Спящая открыла глаза и увидела перед собою склонившегося юношу, который нежно теребил ее платье, как это делает возлюбленный, желающий разбудить свою милую.
Увидев, что она проснулась, он дотронулся до своей груди и сказал:"Талута". Затем знаками дал ей понять, что он Татокала. Это понравилось девушке, так как ее единственный брат, умерший в прошлом году, носил это имя. Она немедленно поднялась и разгребла пепел, так что засверкали яркие угли. Затем она стянула одеяло с лица Сиу. Он был похож на человека, который являлся ей во сне.
Он схватил ее за руку. В этом пожатии она почувствовала всю силу его любви и поняла, что он хочет. Затем она притронулась к своей груди, сделала знак щита и сказала на своем языке слово "стазу!" т.е. щит 25). Он истолковал это как хорошее предзнаменование, и на языке жестов, понятном всем краснокожим, предложил ей стать его женой.
Девушка ясно помнила свой сон и не противилась. Их души нашли друг друга, и несколько минут они молча сидели рядом. Затем Татокала поднялся и сказал: "Пойдем со мной!" И она молча вышла из отцовской хижины и ушла с ним в лес.

* * *

В разгаре славы, в тот момент, когда представился самый удобный случай удовлетворить свое честолюбие, храбрый Татокала исчез таинственным образом. Уамбли вернулся в лагерь с самыми благоприятными известиями. Он сообщил, что три союзных племени заняты торжествами и играми, и что скоро приедет Татокала с дальнейшими известиями относительно удобного места нападения на вражеский лагерь.
Краснокожие воины нетерпеливо дожидались возвращения Татокалы до самого крайнего момента. Было уже слишком поздно, когда они бросились в нападение. Солнце поднялось за холмами, и почти все мужчины вражеского племени уже вышли из палаток.
Разгорелась яростная битва. Много раз Сиу были отброшены, но каждый раз они снова собирали свои силы для новой атаки. С наступлением темноты они отступили с большим уроном. Если бы Татокала вернулся вовремя, воины напали бы на врага на ранней заре, когда он еще спал. После битвы Арикара, Манданы и Хидатса стали собирать своих убитых. Жалобные стоны и плач раздавались во мраке ночи. И вот, в лагере стало известно, что исчезла прекрасная дочь вождя племени Арикара. Предполагали, что ее взяли в плен ранним утром, когда она водила на водопой своих коней. К скорби по поводу ее утраты примешивалось беспокойство, что Сиу могут оскорбить ее честь. И юноши посылали грозные проклятия по адресу врагов. О, как хотелось им посчитаться за это с Сиу!
Хотя Сиу одержали некоторую победу, но она стоила жизни немалому числу храбрейших воинов, и никто не мог сказать, что стало с Татокалой, этим любимцем бога войны. Кое-кто заподозрил его в том, что он испугался трудностей битвы и убежал, но это подозрение было отвергнуто. Наконец стали говорить, что его, вероятно, узнали, когда он пришел в деревню второй раз, и, конечно, убили; вот почему враг был так настороже при нападении Сиу.
- Хе, хе, хе! Мичинкши! Ах, мой сын! - заплакал старик-отец, услышав эту весть. Голова его низко склонилась на грудь, и все присутствующие громко вздыхали из сочувствия к нему.
Дивными красками сверкал закат. Ярко пылали костры в лагере в честь павших героев, но в некоторых семьях царили глубокое горе и скорбь. После ужина краснокожие уселись у своих палаток, как вдруг они увидели, что верхом на лошади к ним едет почти обнаженный высокий старик. Он выкрасил свое лицо черным, волосы его были коротко пострижены, а конь его тоже лишился своей пышной гривы и красивого хвоста. Это был отец Татокалы. Хриплым голосом пел он жалобную песнь, отправляясь на поиски трупа своего сына.

* * *

Целых два дня не переставая лил дождь. Когда он начался, убежавшая парочка достигла уже одинокой горной долины в горах Бигхорн, в сегодняшнем Вайоминге, и Татокала наскоро построил шалаш из еловых и кедровых веток. Огонь пылал в хижине, и муж и жена сидели в своем первом жилище, сооруженном из зеленых веток. Ни один человеческий взор не достигал их, и они могли говорить о своей любви на понятном им обоим языке.
Дух благословил их брак - так они думали - и они считали свой брак священным. Для них начиналась совершенно новая жизнь. Все прежнее было забыто. Молодая женщина сидела в своей душистой хижине, и когда ее глаза встречались с глазами мужа, они радостно вспыхивали.
- Вот такую жену я хотел иметь, Кечува, любимая, - сказал Сиу на своем языке. Она отвечала ему детской улыбкой. Хотя она не понимала его, но по тону голоса чувствовала его счастье и любовь.
Муж поддерживал огонь, подбрасывая в него сухой хворост, а Стазу готовила ему кусок бизоньего мяса.
Когда муж ушел поить коней, который были спрятаны неподалеку от хижины, Стазу вышла в лес и стала собирать дрова. Узкая долина находилась между высоких, покрытых кедрами, гор.
Индеанка стояла молча, охваченная каким-то благоговейным чувством, и с трудом отдавала себе отчет в том, что она начала новую жизнь; но не было ни одной женщины, которая пожелала бы ей счастья или дала бы совет; только птицы прилетали навещать ее. Но для нее весь мир заключался в Татокале. Ни одна женщина не могла прельстить его, он не мог ни с кем разговаривать, и большой барабан палатки старейшин не мог призвать его на войну. Стазу была очень довольна.
Когда юная жена приготовила все к возвращению мужа - она даже сплела несколько ведер и сосудов для воды из березовой коры - дождь уже почти закончился. Она разложила перед хижиной одеяло и уселась на него со своим рабочим мешком, в котором было несколько почти совсем вышитых голенищ для мокасин.
Временами, Стазу отрывалась от своей работы и заходила в шалаш поворачивать вертел на огне. Много всяких лесных животных подбегало к ней. Вдруг она испугалась шума чьих-то шагов. Она была еще так недавно замужем, что не научилась распознавать походку своего мужа и, услышав шаги, одновременно испугалась и обрадовалась. Это мог быть муж, но мог быть также и чужой человек. Она заставила себя поднять глаза, и ее взор встретился с глазами огромного бурого медведя, сидящего неподалеку от нее.
Стазу поразила неожиданность появления медведя, но она не испугалась. Отсутствие страха - это лучшая защита от диких животных. Она быстро вскочила и бросила медведю большой кусок мяса.
- О, большой медведь, отведай моего свадебного угощенья! Будь ко мне милостив и благослови мою первую хижину, - сказала она медведю. - Будь милостив и похвали меня за мой храбрый поступок - за то, что я вышла замуж за воина Сиу, заклятого врага моего народа. Мой муж не может говорить на моем языке, не понимает его, и я хочу жить среди вас, как с добрыми соседями. Предлагаю тебе мою дружбу!
В ответ на ее мольбы медведь тихо заворчал, сожрал мясо и, неуклюже переваливаясь, убрался восвояси.
Тем временем Татокала внимательно осмотрел местность, высмотрел дичь и наиболее удобные пути к своему укромному шалашу. Он понимал, что ему нет возврата ни к собственному племени, ни к племени его жены. Его соратники никогда не простят бегства, а от Арикара нельзя было ожидать того, чтобы они приветствовали приход одного из самых выдающихся врагов. Не оставалось ничего другого, как жить вдали, предоставив людям говорить и думать о нем все, что заблагорассудится.
Вернувшись домой, он застал Стазу сидящей перед шалашом и усердно занятой вышиванием. Она чувствовала себя такой счастливой и удовлетворенной вдали от своего племени, но наедине со своим милым!
Еще до наступления зимы Татокала обильно снабдил свою жену бизоньими шкурами. Она была большой искусницей во всех домашних женских работах.
Очень скоро рядом с зеленым шалашом выросла большая белая палатка из бизоньей кожи, дубленой, скроенной, сшитой и поставленной трудолюбивыми руками Стазы. Внизу, у журчащего ручья, находилась ее дубильня, а у палатки, на просторной солнечной лужайке, она производила заготовку сушеного мяса на зиму. Кухней для нее был костер, разбитый в тени, а жилым помещением - вечнозеленый лес. С двух сторон лагеря возвышались высокие скалы, а вблизи шумел блестящий поток. То было укромное место, похожее на крепость - тихий, но не заброшенный уголок.
Зима была длинная и холодная, но молодая чета была счастлива. Стазу училась языку своего мужа, а его учила своему. Татокала охотился и сторожил свой дом, а Стазу вела дружбу с лесными зверями и кормила их. Татокала тоже не забывал на охоте о воронах, орлах и волках и оставлял им кое-где мясо, так что они сторожили его появление. По поведению этих животных он не раз узнавал, что где-то вблизи был разведен костер, но это были лишь небольшие отряды индейцев, случайно проходившие этими местами.
Опять наступило лето. Везде просыпалась молодая жизнь, а в шалаше юной четы, в одно прекрасное утро, появился мальчуган, завернутый в нежную мягкую замшу. Когда Татокала в это утро пошел на охоту, он внимательно посмотрел на свое отражение в воде. Не изменился ли он со вчерашнего дня? Ему показалось, что с тех пор, как он стал отцом нового человека, его лицо должно приобрести более серьезное выражение.
Его мысли обратились к родине. Как пестовала бы старуха-бабушка его ребенка! Он посмотрел на Черные Холмы, на землю Сиу, и в его голове пронеслась мысль: "Я трус!"
Мальчик рос, не чувствуя недостатка в товарищах, так как его мать была неистощима в выдумках для него различных игр; а кроме того, она сумела завоевать доверие к нему животных. Он был юным вождем и героем "Непроходимой Долины", как называли ее Сиу. Малым ребенком он часто бегал один по лугам. Родители нередко беспокоились о нем, но, с другой стороны, они надеялись, что он когда-нибудь станет "вакан", то есть таинственным сверхъестественным существом, так как он черпал мощь и силу от своих товарищей по игре и от молчаливых сил природы.
Когда ему было лет пять, он как-то устроил танцы для своих любимцев неподалеку от своей хижины. Медведя Мато он нарядил великим знахарем в костюм своего отца. Волка Вахо разрисовал, как воина, а молодого теленка бизона одел в платье матери. Сам мальчик был предводителем.
Мать смотрела на него со смешанным чувством гордости и заботы. Слезы лились по ее смуглым щекам, но, в то же время, она не могла не смеяться над забавными нарядами животных.
- Ах, не такую жизнь он должен был бы вести! - сказала она про себя. - Он должен был бы знать геройские подвиги моего народа. А как гордился бы им его дедушка!
Когда вечером ребенок лег спать, а Мато, расположившись у входа в жилище, фыркал и прислушивался ко всем шорохам, родители в подавленном настроении молча сидели в палатке. Наконец Стазу заговорила:
- Супруг мой, ты хочешь знать причину моей скорби. Боюсь я, что мы оскорбляем Великую Тайну тем, что даем мальчику расти в такой глуши. Нехорошо воспитывать его между дикими животными, и если болезнь или какая-нибудь другая случайность унесет его отца или мать, наши духи никогда не найдут покоя за то, что мы оставим его одинокого на земле. Хочу просить тебя: вернемся к твоему или моему народу. Ради его жизни и его счастья, мы должны принести в жертву свою гордость и, если понадобится, жизнь.
Слова жены поразили Татокалу. Подумав, он ответил ей:
- Ты права, пусть будет так, как ты сказала. Вернемся к твоему племени. Если я паду мертвым от руки заклятых врагов Сиу, я умру из любви к тебе и ребенку. Я не могу вернуться к моему народу; я боюсь, что молодые и недостойные люди высмеют меня за мою любовь к девушке Арикара.
Татокала рассуждал совершенно правильно. Строгие обычаи его народа соблюдались почти также, как религия, и ничто не могло так опозорить Сиу, как быть осмеянным товарищами-воинами. Он скорее перенесет тяжелое наказание или смерть, чем насмешку других Сиу.
В несколько дней они собрались и все трое, с печалью на сердце, покинули свое жилище. Стазу и ее муж ехали молча, медленно продвигаясь вперед. Когда они добрались до холма "Рассвет" и Стазу увидела с вершины свою родину, из глаз ее брызнули слезы радости. Татокала сидел рядом с ней с опущенной головой и курил трубку.
Наконец, на пятый день они увидели перед собой большой лагерь трех союзных племен. Они смотрели на старые землянки, теснившиеся друг к другу в низинах Миссури, между колыхавшимися от ветра маисовыми полями. Татокала остановился.
- Жена, - сказал он, - дай мне поесть. (У Сиу это означает: "Покорми меня в последний раз".)
Закусив, Стазу открыла свой кожанный мешок и достала из него лучшую одежду своего мужа. Он оделся так, как одеваются Сиу, и украсил себя всеми перьями, которые он имел право носить. Мальчика тоже нарядили, а жена его, Стазу, никогда и девушкой не была такой красивой, как теперь, в своей праздничной одежде, расшитой зубами вапити - той самой, в которую она была одета накануне своего бегства.
Все трое смело ехали по длинному склону. Жители деревни сейчас же увидели их. Вскоре вся равнина почернела от приближавшихся всадников. Стазу стала просить мужа остановиться, а сама с ребенком решила ехать вперед и просить прощения. Татокала не соглашался на это, и сам поехал вперед. Когда первые всадники племени Арикара приблизились на расстояние выстрела стрелы, они начали стрелять. Татокала, не обращая внимания, ехал вперед.
Но тут ребенок заплакал от страха, а Стазу закричала:
- Не стреляйте. Я дочь вашего вождя!
- Ее убили Сиу, - ответил кто-то из всадников.
Но когда предводители узнали ее, они испугались.
Сначала произошел большой переполох. Одни говорили, что всех троих надо убить, так как женщина виновна в том, что предала свой народ, и никто не знает, каковы ее намерения теперь. Кто поручится, что за тем холмом не спрятаны воины Сиу?
- Нет, нет, - говорили другие, - они в нашей власти, пусть расскажут нам свою историю.
Стаза рассказала все и закончила так:
- Этот человек, один из храбрейших и честнейших людей своего племени, убежал от своих накануне нападения только потому, что полюбил девушку из племени Арикара. Теперь он пришел к вам, чтобы быть вашим родственником; он будет теперь воевать рядом с вами, даже против своих соплеменников. Он не просит жалости или сострадания, он может вынести все, но я женщина, у меня слабое сердце, и я прошу вас оставить жизнь моему мужу и моему сыну, внуку вашего вождя.
- Только трус посмеет тронуть этого человека! - воскликнул предводитель и гул воинственных криков одобрительно встретил его слова.
Воины выстроились двумя длинными рядами, и один отряд в двадцать человек поехал впереди чужестранцев, а второй, в таком же числе, позади них. Престарелый вождь вышел им навстречу и, взяв за руку зятя, повел его. Так, в боевом порядке, вступили они в деревню. Сердца всех ликовали. Далеко-далеко разносились песни мира, а стрелы взлетали ввысь к облакам, чтобы достойным образом отпраздновать это удивительное событие.

 

Примечания

1 - Колыбель -- кожаный мешок, укращенный роскошными вышивками из бисера и прикрепленный к доске или к раме из палок. Он имеет различную форму у различных племен. В такой колыбели индейский грудной ребенок проводит первый год своей жизни на спине своей матери или прикрепленный к седлу лошади. На рисунке к главе "Верность Длинноухого" автор этих строк дал изображение колыбели у западных племен -- Дакотов.
2 - "Великая Тайна" -- таков правильный перевод слов "вакан танкер" племени Дакотов; понятие это в популярной литературе об индейцах не точно передается словами "Великий Дух". Индейцы понимали под этим таинственную силу, которая, по-видимому, имеет большое влияние на природу и людей, но о которой ничего не известно. Ныне многие Дакоты обращаются с молитвой к этой силе, как к личности, но это воззрение, по всей вероятности возникло под влиянием белых.
3 - Мокассины -- обувь индейцев, изготовляемая из сыромятной кожи и имеющая форму туфель. У различных племен они имеют различные формы, сильно отличающиеся друг от друга. Почти все племена украшают свои мокассины вышивками из окрашенной щетитны дикобраза или бисера.
4 - Слово это взято из наречия французско-канадских трапперов. Оно обозначает приспособление, служащее, главным образом, для перевозки грузов или багажа; это -- петля из оглоблей, которую тащат лошади или собаки; оно встречается, в несколько отличных друг от друга формах, почти у всех племен, пользующихся лошадьми.
5 - Народ Дакота или Сиу (произносить следует Ссу) распадается на семь больших племен; вот почему они иной раз называют себя "народом семи костров совета" (Очети Шакуин). Эти семь главных племен -- следующие: Медеуакантонуаны, Уахпекуте, Уахпетонуаны, Сиссетоны, Янктоны, Янктонаи и Титонуаны. Все эти племена распадаются на более мелкие, а эти последние на роды. На западе Дакота называют себя Лакота.
6 - Вампумом называли деньги-раковины, которыми пользовались в колониальные времена, то есть в XVII и XVIII столетиях, английские и голландские колонии при торговых сношениях с индейцами. На побережьи Атлантического океана, в теперешних Соединенных Штатах, вампум обычно имел вид маленьких цилиндров, длиною, приблизительно, в 1 см и поперечником в 1/4 см; цилиндр этот с большим трудом вырезали из толстых частей некоторых определенных видов раковин, полировали и в них делали отверстия в продольном направлении. Затем эти маленькие цилиндры нанизывали на шнур. Такой шнурок длиною в 30 см имел цену, равную, приблизительно, полтиннику.
На побережьи Тихого океана вампум обычно имел форму маленьких пробитых посредине дисков; употребляли также, как деньги и как украшение, и маленькие раковины Dentolium в их естественном виде. Вампум в этом последнем виде часто попадал, благодаря тторговым сношениям различных индейских племен друг с другом, далеко в глубь страны.
7 - Вапити, или уапити, соответствует, приблизительно, европейскому оленю, но часто по величине значительно превосходит своего европейского родственника.
Клыки самца вапити (Cervus canadensis, Канадский или благородный олень) почти у всех индейских племен считались ценным украшением девушек и женщин. Зубы эти нашивали рядами на верхней половине женской одежды. Так как у каждого оленя только два таких зуба, то уже в старые времена такое платье считалось очень ценным. Теперь, когда вапити почти совершенно уничтожены и когда и белые пользуются такими красивыми зубами, как украшением (нося их на цепочке часов), цена этих зубов возросла. За хороший экземпляр нередко теперь платят 25--30 руб.
8 - Малый Миссури -- южный приток главного Миссури в теперешнем штате Северная Дакота. Местность эта, как и многие другие на западе Соединенных Штатов, известна, благодаря своим замечательным и своеобразным холмам, различно окрашенным в горизонтальных слоях вследствие различного минерального состава почвы. Главным образом, встречаются цвета: желтый, оранжевый, красный и фиолетовый.
9 - "Coup" (произносится ку) -- слово, взятое из наречия французско-канадских трапперов и значит "удар"; оно служило доказательством отваги и мужества под вражеским огнем. Старые индейские воины часто говорили составителю этих примечаний,-- в противность утверждения белых,-- что такой "ку" ценился индейцами значительно выше, чем, например, убийство и скальпирование большого числа врагов. (Утверждение это важно для правильной оценки моральных воззрений этих племен, которые белые часто недооценивали и лолжно истолковывали.)
10 - Поднести руку ко рту (и, к тому же, иной раз откинуть голову назад) обозначает у индейцев удивление.
11 - Упоминаемые в этой книге горы, реки и местности, по большей части, лежат в старой области народа Дакота или Сиу. Это была обширная страна, простиравшаяся от верховий Миссиссипи почти до Скалистых гор и заключавшая в себе теперешние штаты: Миннезота, Северная и Южная Дакота, Монтана и части Уайоминга и Небраски.
Позже, в особенности после войн с белыми в шестидесятых и семидесятых годах прошлого столетия, Дакотам для жительства были отведены так называемые резервации или уделы, лежавшие, по большей части, в теперешних штатах Северная и Южная Дакота. Теперь большинство этих резерваций уничтожено. Каждый индеец получил от правительство 160 акров земли. Остальная земля была продана белым переселенцам. В казначействе в Вашингтоне хранятся несколько миллионов долларов, предназначенных этим индейцам, как плата за уступленную землю. проценты с этих денег правительство расходует (теперь, большей частью, справедливым и разумным образом) в пользу индейцев на приобретение для них вьючных животных, скота, телег, на постройку школ, на уплату жалованья учителям и т.п. Число Дакотов ныне не превышает 30.000 душ. Они занимаются преимущественно земледелием и скотоводством. Иные работают на постройке железных дорог и помогают своим белым соседям при уборке урожая, а также при охране больших стад скота.
Только совсем старые индейцы, не знающие по-английски и не привыкшие к работе белых, получают от правительства поддержку пищей и одеждой. Они любят сидеть кружком в тени своих хижин или под деревом на берегу реки, пускают, по старому обычаю, трубку вкруговую и рассказывают о "добром старом времени", как это делает и автор этой книги.
12 - В нашей книге упоминаются, кроме Дакотов, главным образом, еще следующие индейские племена:
Оджибве, или Одшибуе, называемые "Чачатонуан", то есть живущие у водопада (на Верхнем Миссиссипи),-- заклятые враги Дакотов,-- принадлежат к группе племен Альгонкинов и населяют обширные лесистые пространства вокруг Верхнего Озера. Они жили в вигвамах, крытых корою или цыновками и имевших сводчатый верх. Коническая палатка Дакотов, крытая кожей или полотном, называется "типи".

 

 

на главную








Сайт создан в системе uCoz